chapter2

2. СУЩНОСТЬ ЯЗЫКА

2.1. ЯЗЫК И ОБЩЕСТВО

2.1.1. Значение коммуникативной деятельности в эволюции человека. Социальные функции языка

Чарльз Дарвин назвал человека чудом и славой мира. Действительно, в эволюции жизни на Земле возникновение н последующее развитие человека – это удивительное и в известной мере парадоксальное явление, перекрывающее закономерности биологической истории. Результаты деятельности человека во много раз превосходят разрешающие возможности его биологической организации. Парадоксален также филогенез вида homo. Если эволюционный прогресс видеть в углублении адаптации организма к окружающей среде, то успехи человечества несомненны. Вместе с тем налицо черты биологического регресса: происходит деградация некоторых экологически важных функций (слух, обоняние, зрение, зубной аппарат); прямохождение нарушило сложившиеся системы координации и корреляции, свойственные млекопитающим. В целом прямохождение как эволюционная тенденция не привело к биологическому успеху – не случайно те виды прямостоящих обезьян, которые развивались не в направлении homo sapiens, вымерли.
Однако развитие человека пошло по особому эволюционному пути. Его взаимодействие с внешним миром не было приспособлением организма к среде. Скорее это было создание человеком разнообразных п о с р е д н и к о в во взаимодействии со средой: усилителей рук, ног, зрения, слуха, кожи, памяти, сознания; создание «усилителей усилителей» (например, гусеничный ход по отношению к колесу; лазер по отношению к скребку, ножу, сверлу; скафандр по отношению к одежде и т. д.), создание преобразователей – как окружающей среды (например, огонь, сельское хозяйство, оросительный канал, кондиционер), так и собственной биологической данности (фармакология, хирургия, протезирование).
Труд как основная форма взаимодействия человека с внешней средой коренным образом отличается от приспособительного поведения животных. Как ни поразительны сложность и «целесообразность» поведения животных – будь то добыча или поиски корма, рытье нор или строительство сотов, брачные игры, сезонные миграции, «обучение» молодняка, – программа этих действий определена генетически. Наследственный, биологический характер информации, диктующей поведение животных, обусловливает высокую стандартность поведения всех особей данного вида в синхронии и исключительную консервативность поведения вида в диахронии. Как и морфологическое изменение вида, изменение в поведении вида – процесс исключительно медленный и «безличный»: в естественном отборе «вклад» в эволюционный прогресс отдельных особей, стада или популяции оказывается ничтожно малым.
Труд человека, в отличие от приспособительного поведения животных, не носит наследственного характера. Программы трудовой деятельности отдельного индивида складываются в онтогенезе, в процессе обучения, хотя и на основе врожденной, т. е. заложенной генетически, психофизиологической способности к формированию таких программ (сама же способность обучаться вырабатывается в процессе филогенеза). Ненаследственный характер трудовой деятельности человека обусловливает разнообразие форм труда в синхронии и их интенсивную, с нарастающей скоростью, смену в диахронии. Это означает, что по мере развертывания истории от прошлого к будущему возрастает доля нового, т. е. не повторенного, но самостоятельно найденного, открытого, созданного в деятельности индивида, конкретного общества и человечества в целом на определенной ступени его развития. Иными словами, возрастает т в о р ч е с к и й характер трудовой деятельности человека.
Возможность поступательного развития форм труда обусловлена некоторыми принципиальными особенностями деятельности человека. Во-первых, трудовая деятельность человека носит общественный характер. Общество опосредует взаимодействие индивида и внешнего мира, что обеспечивает выигрыш не только от сложения усилий, но и от разделения труда. В силу общественного характера бытия человека в его деятельности преобладает социальная мотивация. Биологический аспект бытия не исчезает, но оказывается включенным в системы более сложных социальных закономерностей. Во-вторых, собственно производственная деятельность человека тесно связана с деятельностью познавательной. Возрастает адекватность отражения мира сознанием человека, совершенствуется сама возможность познания, что служит залогом дальнейшего поступательного развития деятельности человечества.
Таким образом, труд, общественный характер бытия и сознание явились решающими факторами превращения обезьяны в человека (Маркс, Энгельс, т. 20: 489 – 493).
Социальный характер бытия, производственной и познавательной деятельности человека предполагает постоянное общение индивидов между собой. Основной формой человеческого общения является общение посредством знаков языка, т. е. речевое общение. Речевое общение, способное наладить сложную, богатую и разнообразную социальную деятельность людей, должно быть адекватно этой деятельности – обслуживать все сферы общественного бытия, быть содержательным и мобильным. Поступательному движению общества соответствует расширение и интенсификация коммуникативной деятельности индивидов. Таким образом, история человечества совершается в общении; при этом одно из условий и слагаемых социального прогресса состоит в возрастании роли речевого общения. В этой связи становятся понятными исключительная коммуникативная мощь и совершенство языка как важнейшего средства общения. С другой стороны, в филогенезе человека язык становился также и основным элементом познания. По-видимому, успех человеческого пути эволюции обеспечило именно это обстоятельство: то, что и в коммуникативной и в познавательной деятельности используется один и тот же инструмент – язык. Это привело к взаимодействию и совместному поступательному развитию производственной и познавательной деятельности человека. Языковой (т. е. вербально-звуковой) характер человеческого общения обусловил ряд существенных отличий общения людей от коммуникативной деятельности животных. 1. Языковое общение людей биологически нерелевантно для человека. Характерно, что эволюция не создала специального органа речи и в этой функции используются органы, первоначальное назначение которых было иным. Естественно, речевое общение требует определенного физиологического обеспечения, однако даже этот материальный, т. е. артикуляционно-акустический, аспект процесса общения не является физиологически необходимым в отличие от многих явлений в коммуникативной деятельности животных. Например, в коммуникации пчелиного роя одним из средств связи, регулирующих поведение пчел, служит выделение пчелиной маткой особого маточного вещества и распределение его между отдельными особями. Обладая коммуникативной значимостью, данный процесс является биологически релевантным, это необходимое звено в физиологическом цикле пчелиного роя. Биологической и вместе с тем знаковой релевантностью обладает вздувшееся от икры брюшко самки рыбы-колюшки, форма порхания самки бабочки-перламутровки, запах в коммуникации муравьев и подобные явления (подробнее см.: Степанов Ю. С. 1971: 27 – 32). Биологическая нерелевантность процесса языкового общения у людей обусловливает немотивированность связи означающего и означаемого языкового знака. Наличие немотивированных знаков – ценное качество семиотической системы. Чем больше в некоторой семиотике немотивированных знаков, тем выше коммуникативные возможности такой системы. В самом деле, мотивированность означает взаимную связанность, ограниченность друг другом плана выражения и плана содержания знака; немотивированность же – это потенциальная безграничность семантической емкости общения и возможность изменения знака. Если бы звуки речи вызывались физиологической необходимостью, т. е. были бы мотивированы биологически, то общение не могло бы выйти за пределы информации о биологическом состоянии особи. Характерна в этой связи бедность и расплывчатость семантики междометий, генетически связанных с непроизвольными звуковыми реакциями человека. Ср. также ограниченность любой семиотики, основанной на подобии означающего и означаемого: необходимость подобия делает невозможной знаковую передачу многих сущностей, не обладающих чувственно-наглядной выраженностью. При соблюдении мотивированности затруднено переносное применение знака и дифференциация его содержания, т. е. невозможно развитие знака и знаковой системы. С биологической нерелевантностью языкового общения людей связана его определенная независимость от материальной стороны плана выражения. Это позволило, в частности, выработать вторичные средства кодирования информации, такие, как письмо, азбука Морзе, морская флажковая азбука, пальцевая азбука слепых и т. п., что в конечном счете повышает надежность языковой коммуникации. Кроме того, биологическая нерелевант-ность языкового общения создает возможность такого развития языка, которое опережает биологическую эволюцию и не зависит от нее (так духовная акселерация может опережать физическую и в известных пределах не зависеть от нее). 2. Языковое общение людей, в отличие от коммуникации животных, тесно связано с познавательными процессами. Ни у одного вида животных коммуникация не была орудием познания. Механизмы ориентировочных (познавательных) процессов у животных отделены от механизмов коммуникации. Ориентация происходит в результате работы органов чувств, а коммуникативные сигналы являются реакцией особи на определенное событие вовне, воспринятое органами чувств, и стимулом к аналогичной реакции (или к аналогичному эмоциональному состоянию) у других особей. В таком сообщении нет информации о том, что вызвало данный сигнал. Л. С. Выготский говорил, что испуганный гусак, видящий опасность и криком поднимающий всю стаю, не столько сообщает ей о том, что он видит, сколько заражает ее своим испугом (Выготский 1956: 50). При этом, например, в стаде обезьян «звук опасности будет одним и тем же на змею, черепаху, шорох в кустах; точно так же звук благополучия остается одним и тем же, относится ли он к появлению солнца, корма или к возвращению в стадо одного из его членов» (Тих 1970: 230 – 233). Следовательно, коммуникативные процессы у животных не участвуют в отражении окружающего и не влияют на глубину или адекватность отражения. Элементы обобщения и синтеза в познавательных процессах у животных также не связаны с механизмами коммуникации. Иная картина наблюдается в познавательной деятельности человека. Уже восприятие, т. е. одна из первых ступеней чувственного познания, у человека опосредовано языком: «язык является как бы своеобразной призмой, через которую человек «видит» действительность... проецируя на нее при помощи языка опыт общественной практики» (Леонтьев А. А. 1972: 153). Преимущественно на основе языка функционирует память, воображение, внимание. Исключительно велика роль языка в процессе мышления. Формирование мысли представляет собой единый, слитный речемыслительный процесс. Мысль не просто выражается в слове, но с о в е р ш а е т с я в слове (Л. С. Выготский). Таким образом, язык является важнейшим средством познавательной деятельности человека, «основным элементом мышления» (К. Маркс и Ф. Энгельс).
3. Языковое общение людей, в. отличие от коммуникативного поведения животных, характеризуется исключительным богатством содержания. Здесь принципиально не существует ограничений в семантике возможных сообщений. Вневременное и сиюминутное, общее и индивидуальное, абстрактное и конкретное, рациональное и эмоциональное, чисто информативное и побуждающее адресата к действию – все мыслимые виды содержания доступны языку. Как писал А. Мартине, «язык – это способность сказать все» (Новое в лингвистике, вып. 1, 1960: 452) .
В отличие от качественной и количественной неограниченности содержания языкового общения, коммуникации животных доступна только экспрессивная информация (т. е. информация о внутреннем – физическом, физиологическом – состоянии отправителя сообщения) и информация, непосредственно воздействующая на получателя сообщения (призыв, устрашение, предупреждение и т. п.). В любом случае это всегда актуальная информаций: то, о чем сообщается, происходит в момент сообщения. Подобно тому как в коммуникации животных невозможна информация «не о себе», так невозможен и «рассказ» животного о чем-то постоянном, вневременном, а также о прошедшем или будущем. Таким образом, содержание общения животных ограничено оперативной н исключительно экспрессивной информацией – о происходящем только в момент коммуникации н только с участниками коммуникации.
Что касается разнообразной и жизненно важной информации вневременного или долговременного характера (например, информации, позволяющей отличать опасное, находить съедобное и т. п.), то: у животных такая информация передается по наследству. Так достигается, с одной стороны, информационное обеспечение, нормального состояния популяции, а с другой, – информационная связь между поколениями животных. Следовательно, и в онтогенезе, и в филогенезе животных основная масса информации передается не в процессе коммуникативного поведения, но по генетическим каналам. Наследственное усвоение опыта предшествующих поколений отличается исключительной надежностью, однако с этим же связаны бедность и рутинность передаваемой информации.
Для человеческого общества характерно иное соотношение биологической и социальной информации. Генетически воспринятая информация существенна и в деятельности человека, однако центральную, определяющую роль в деятельности отдельной личности и в жизни общества играет информация, передаваемая в процессе языкового общения. В онтогенезе язык и языковое общение выступают как основное средство овладения общественно-историческим опытом человечества. В историческом масштабе это означает, что язык, храня и передавая социальный опыт людей, объединяет поколения во времени и тем обеспечивает непрерывность и единство истории человечества. Исключительному разнообразию и открытому характеру содержания языкового общения соответствует емкость и незамкнутость семантического потенциала языка. При этом следует различать два уровня, или два способа, хранения общественно-историческои информации посредством языка: во-первых, в самом языке, т. е. в семантической системе словаря и грамматических категорий; во-вторых, в речи, т. е. в устных и письменных текстах, созданных на языке. Если сравнить, с одной стороны, те сведения о внеязыковой реальности, которые можно извлечь из самого полного толкового словаря и подробнейшей семантической грамматики некоторого языка, а с другой, – те сведения о мире, которые содержатся во всем сказанном и написанном на этом языке, то становится совершенно очевидным, что информация, аккумулированная в семантической системе языка, по объему во много раз меньше информации, содержащейся в текстах на языке. Достаточно сравнить, например, те представления о грозе, громе, молнии, тумане, росе, которые складываются у человека до обучения, т. е. только на основе усвоения значений слов гроза, гром, молния, туман, роса, и то понимание соответствующих явлений природы, которое формируется у человека из рассказа родителей, учителей, книг.
Однако, несмотря на ограниченный объем информации, содержащейся в семантической системе языка, она играет исключительно важную роль в овладении всем информационным богатством общества. Дело в том, что значения слов и содержание грамматических категорий, – все эти неточные и: неглубокие, «обывательские», как о них писал Л. В. Щерба, представления (о «кусочках» действительности,– запечатлели первый и поэтому во многом жизненно важный опыт освоения человеком окружающей действительности. Эти исходные представления в целом е противоречат позже добытому знанию; напротив, они образуют тот фундамент, на котором постепенно воздвигаются стены более полного, глубокого и точного знания о мире.
В своем основном объеме информация, аккумулированная в семантической системе языка, является достоянием всего коллектива говорящих, без различия возраста, образования, социального положения. До школы, «только» в процессе овладения языком, в сознании ребенка формируются (не названные и до обучения не осознанные!) представления о времени и пространстве, о действии, субъекте и объекте действия, о количестве, признаке, причине, цели, следствии, реальности и нереальности и многих других закономерностях окружающего мира. В отличие от известной обязательности языковой семантики поздняя информация, содержащаяся в текстах, в какой-то мере факультативна: она нужна обществу в целом, но между отдельными членами общества распределена неравномерно, в соответствии с их образованием, социальным положением, профессиональной деятельностью.
В отличие от интенсивно меняющейся информации текстов информация, сконцентрированная в языковой семантике, характеризуется исключительной стабильностью. Ср. эволюцию представлений о теплоте в истории естествознания и почти неизменность семантики слова тепло в истории языка. Стабильность языковой информации связана с ее известной обязательностью для всех говорящих и с ее внутренним, опорным характером по отношению к знанию, содержащемуся в текстах.
Таким образом, язык характеризуется многообразием своих функций. Во-первых, язык выступает как важнейшее средство, общения людей; во-вторых, он служит средством хранения и передачи общественно-исторического опыта людей; в-третьих, язык выступает как основной элемент мышления.
Указанные три функции языка можно считать основными, главными, однако ими не исчерпываются функциональные возможности языка. Разнообразию коммуникативной деятельности человека соответствует внутренняя сложность центральной функции языка – быть средством общения. Р. О. Якобсон, один из наиболее глубоких филологов нашего времени, моделируя коммуникативный акт, подчеркивал, что следует изучать язык во всем разнообразии его функций, не пренебрегая «вторичными факторами». В этой связи большой интерес представляют языковые функции, которые Якобсон назвал эмотивной, фатической, метаязыковой и эстетической (поэтической) функцией (Якобсон 1975: 197 – 203). Так, общение может состоять не столько в передаче собственно логической или событийной информации, сколько в выражении внутреннего состояния говорящего, его чувств, желаний. В таких ситуациях язык выступает в э м о т и в н о й (эмоциональной, экспрессивной) функции. Иногда общение как бы бесцельно: говорящим не важна та информация, которую они сообщают друг другу, они не стремятся выразить свои эмоции или воздействовать друг на друга. Пока им важен только контакт, который подготовит дальнейшее более содержательное общение. В таких случаях язык выступает в своей ф а т и ч е с к о й функции (ассоциативная функция, функция контакта). Фатическая функция осуществляется в приветствиях, поздравлениях, в дежурных разговорах о погоде, хоккейном матче, городском транспорте и других общеизвестных вещах. При этом существуют своего рода нормы допустимой глубины или остроты таких разговоров: например, упоминание о вчерашней телевизионной передаче не перерастает в разговор по существу содержания или художественного решения программы. Таким образом, общение идет ради общения, оно сознательно или обычно неосознанно направлено на установление и поддержание контакта. Содержание и формы контактоустанавливающего общения варьируются в зависимости от пола, возраста, социального положения, взаимоотношений говорящих, однако в целом такие речи избыточны и стандартны (ср.: клишированность поздравлений, начальных и конечных фраз в письмах, избыточность обращений по имени при разговоре двоих и вообще высокую предсказуемость текстов, выполняющих фатическую функцию). Однако информативная недостаточность таких разговоров отнюдь не означает, что эти речи не нужны или не важны людям и обществу н целом. Сама стандартность, поверхностность и легкость фатических разговоров помогает устанавливать контакты между людьми, преодолевать разобщенность и некоммуникабельность. Характерно, что детская речь в общении и с родителями, и с ровесниками выполняет вначале именно фатическую функцию. Трехлетние дети еще не знают, что бы им сказать или услышать друг от друга, да и понять друг друга они еще не в состоянии, но тем не менее они энергично лопочут каждый о своем, потому что стремятся к контакту.
Неограниченные семантические возможности языка позволяют говорящим использовать его в м е т а я з ы к о в о й функции – с целью пояснения или уточнения своей речи для того, чтобы сделать более доступным или понятным ее содержание для слушающего. В таких ситуациях сам язык выступает как объект языка (речи) – в этом смысл термина «метаязыковая функция» (метаязык – язык «второго порядка», т. е. такой язык, на котором говорят о языке же (языке-объекте). Обычно мета-языковое употребление языка связано с определенными трудностями языкового общения – например, при разговоре с ребенком, иностранцем или любым другим человеком, не вполне владеющим данным языком либо некоторым социальным или функциональным подъязыком. В этих условиях оказывается нужным время от времени проверять надежность канала связи – например, убедиться, что первокласснику известно слово процент, иностранцу – выражение на всякий пожарный, бабушке, – допустим, слова фартит или аттестация, или, напротив, убедиться, что мы правильно понимаем обращенную к нам речь. В таких случаях говорящие прибегают к толкованиям слов и выражений. В метаязыковых комментариях говорящие могут также оценивать слово или его уместность в речи, мотивировать свой выбор речения, подчеркнуть индивидуальные оттенки смысла (ср. метаязыковое назначение вводных клише вроде так сказать, фигурально выражаясь, широко говоря, мягко говоря, выражаясь высоким штилем, как говорят военные, было бы грубостью назвать это... и т. п.). Метаязыковая функция реализуется во всех устных и письменных высказываниях о языке – в том числе на уроках и лекциях по языку и языкознанию, в грамматиках, словарях, в учебной и научной литературе о языке. В сущности возникновение языкознания как профессионального занятия части говорящих можно рассматривать как результат возрастания социальной значимости метаязыковой функции языка. Рефлексия говорящих над языком приводит к возникновению эстетического отношения к языку: говорящие начинают замечать сам текст, его звуковую и словесную фактуру; отдельное слово, оборот, фраза начинает нравиться или не нравиться, восхищать своей ладностью, точностью, глубокой осмысленностью, красотой. Эстетическое отношение к языку, таким образом, означает, что речь (именно сама речь, а не то, о чем сообщается) может восприниматься как прекрасное или безобразное, т. е. как эстетический объект. Способность текстов эстетически переживаться говорящими лежит в основе э с т е т и ч е с к о й (п о э т и ч е с к о й) функции языка. Эстетическая функция языка заметнее всего в художественных текстах, однако область ее проявлений шире. Эстетическое отношение к языку возможно в разговорной речи, дружеских письмах, в публицистической, ораторской, научно-популярной
речи – в той мере, в какой для говорящих речь перестает быть только формой, только оболочкой содержания, но получает самостоятельную эстетическую ценность. Реалистическая художественная литература, опережая психологию и лингвистику, не раз подмечала, как само звучание или строй слова способны~ нравиться или не нравиться, возмущать, волновать, радовать, Л. Толстой в «Войне и мире» замечает, как гусарский полковник, докладывая об исходе боя, дважды с видимым удовольствием произносит звучное и очень военное слово наповал. Николенька Иртеньев в «Юности», говоря о своей «комильфотной ненависти» к новым товарищам, признается, что эти чувства возбуждали «...в особенности их манера говорить, употреблять и интонировать некоторые слова. Например, они употребляли слова: глупец вместо дурак, словно вместо точно, великолепно вместо прекрасно, движучи и т. п., что мне казалось книжно и отвратительно непорядочно» (гл. 43). В рассказе Чехова «Мужики» женщина каждый день читает Евангелие и многого не понимает, «но святые слова трогали ее до слез, и такие слова, как «аще» и «дондеже», она произносила со сладким замиранием сердца». Эстетическая функция обычно связана с такой организацией текста, которая в чем-то обновляет, преобразует привычное словоупотребление и тем самым нарушает автоматизм повседневной речи (разговорной, деловой, газетной). Преобразование может
затрагивать лексическую и грамматическую семантику (метафора, метонимия и другие виды переносного употребления слов и форм); далее, обновленной может быть синтаксическая структура высказываний и структура сверхфразовых единств («фигуры»); наконец, преобразуется звуковая организация речи (явления ритма, рифмы, аллитерации, звукописи). Речевой автоматизм разрушается также неожиданным и вместе с тем художественно оправданным выбором слов: таких слов, которые не «лежат на поверхности» речевого сознания и поэтому минимально предсказуемы (ср. художественную ценность старинного, или диалектного, или просторечного слова; ср. также экспрессию точно употребленного редкого слова. В силу разнообразных связей между всеми сегментами и уровнями текста преобразование его отдельного компонента отзывается на характере целого.
Новизна, обостряя восприятие, повышает осязаемость текста, в результате сама языковая оболочка текста становится частью его содержания. Однако, по-видимому, секрет воздействующей («внушающей» и «заражающей») силы эстетически значимого текста связан не только с обновленностью его языковой ткани, но и с особой значимостью для восприятия самой структуры художественного текста. Благодаря ритму, рифме, особой точности и весомости каждого слова, целостности или «складности» всего текста и его отдельных частей художественные тексты представляют собой речевые структуры, обладающие особой устойчивостью к преобразованиям. Эта устойчивость вызывает у реципиента (слушателя или читателя) ощущение того, что воспринимаемый текст – это единственно возможное языковое воплощение определенного содержания (ведь это о художественном тексте сказано: «Из песни слова не выкинешь»), и вместе с этим – ощущение достоверности и значительности содержания, заключенного в тексте. Интересны в этой связи те страницы романа Ю. Тынянова «Пушкин», где моделируется ощущение слова поэтом. Для семилетнего Пушкина рифма в стихах «была как бы доказательством истинности происшествия». И позже, в Лицее: «Кто писал без рифмы – писал, боясь проверки...», «...рифмы, подтверждающие верность всего...».
Эта внушающая сила особой структурной организации текста связана с древнейшими механизмами воздействия на человеческую психику, общими для искусства, магии, ритуала. С. М. Эйзенштейн в неопубликованной работе по теории искусства писал, что сущность этого воздействия состоит в вовлечении сознания в круг чувственного, дологического мышления, где человек «утратит различие субъективного и объективного, где обострится его способность воспринимать целое через единичную частность, где краски станут петь ему и где звуки покажутся имеющими форму (синэстетика), где в н у ш а ю щ е е с л о в о заставит его реагировать так, как будто свершился самый факт, обозначенный словом (гипнотическое поведение)» (Цит. по: Иванов Вяч. Вс. 1976: 70). Наиболее сильным внушающим фактором структуры художественного текста С. М. Эйзенштейн считал ритм.
Эстетическая функция языка расширяет мир эстетических отношений человека. С другой стороны, преобразования речи, способные сделать текст эстетически значимым, нарушают автоматизм и стертость речи, обновляют ее и тем самым открывают новые выразительные возможности в языке. «Основное значение поэзии для языка состоит в том, что она является искусством» (Пражский лингвистический кружок 1967: 427).

2.1.2. Своеобразие языка как общественного явления

С точки зрения семиотики язык – уникальная, но не единственная знаковая система: он сопоставим с языком пчел, дорожной сигнализацией, музыкой, алгоритмическим языком программирования. С точки зрения науки об обществе язык не имеет аналогов. Он не просто своеобразен – по ряду существенных признаков он отличается от всех общественных явлений.
1. Любое социальное явление в своем существовании ограничено в хронологическом отношении: оно не изначально в человеческом обществе и не вечно. Так, не всегда существовала, по мнению большинства специалистов, семья; не всегда были и не всегда будут частная собственность, государство, классы, деньги; не изначальны также различные формы общественного сознания – наука, право, искусство, мораль, религия. В отличие от неизначальных и/или преходящих явлений общественной жизни язык изначален и будет существовать до тех пор, пока существует общество. Язык, а также труд, сознание и общественный характер бытия составляют фундамент человеческого, социального. Поэтому язык и общество неотделимы друг от друга на протяжении всей истории человечества.
2. Любое общественное явление ограничено, так сказать, в социальном пространстве своего бытия, Разумеется, в обществе все взаимосвязано, однако, допустим, наука или производство не включают в себя (в качестве компонента, условий, предпосылки, средства и т. д.) искусство, а искусство не включает в себя науку или производство. Иное дело язык. Он – глобален, вездесущ. Сферы использования языка покрывают все мыслимое социальное пространство. Будучи важнейшим и основным средством общения, язык неотделим от всех и любых проявлений общественной жизни.
3. Глобальность языка, его включенность во все формы общественного бытия и общественного сознания порождают его надгрупповой и надклассовый характер. Однако надклассовость языка не означает его надсоциальности. Общество может быть разделенным на классы, но оно остается о б щ е с т в о м, т. е. известным единством, общностью людей. В то время как развитие производства приводит к социальной дифференциации общества, язык выступает как его важнейший интегратор. Вместе с тем социальная структура общества и социолингвистическая дифференциация речевой практики говорящих находят определенное отражение в языке. Общенародный язык социально неоднороден. Его социальная структура, т. е. состав и значимость социальных вариантов языка (профессиональная речь, жаргоны, просторечие, кастовые языки и т. п.), а также типология коммуникативных ситуаций в данном обществе обусловлены социальной структурой общества. Однако при всей возможной остроте классовых противоречий социальные диалекты языка не становятся особыми языками.
4. Будучи в своей основе явлением духовной культуры, язык занимает особое положение среди других форм общественного сознания (идеология, политика, право, мораль, наука, искусство, религия и др.). Язык, наряду с психофизиологической способностью познавать мир, является предпосылкой общественного сознания. По отношению к другим формам общественного сознания он выступает как их семантический фундамент и вместе с тем как единственное и универсальное средство выражения разных форм общественного сознания.
5. Язык, как и другие формы общественного сознания, отражает общественное бытие и определяется им, однако в сравнении со всеми другими формами общественного сознания язык характеризуется наиболее опосредованной, непрямой связью с общественным бытием.
6. В силу непрямого характера отражения общественного бытия в языке, язык, в отличие от других форм общественного сознания, не относится к идеологии, т. е. к мировоззренческим формам общественного сознания – таким, как политика, право, мораль, эстетика, религия, философия.
7. Развитие языка в большей мере, чем развитие права, идеологии или искусства, н е з а в и с и м о от социальной истории общества, хотя в конечном счете оно обусловлено и направлено именно социальной историей. Важно, однако, охарактеризовать меру этой независимости. С одной стороны, связь истории языка и истории общества очевидна: существуют особенности языка и языковых ситуаций, соответствующие определенным ступеням этнической и социальной истории. Так, можно говорить о своеобразии языков первобытных обществ, о своеобразии языков донациональной и национальной поры и т. д. Вполне очевидны также языковые последствия таких социальных потрясений, как революции, гражданские войны: смещаются ареалы диалектных явлений, нарушается прежний нормативно-стилистический уклад языка, обновляется общественно-политическая лексика и фразеология. Однако, с другой стороны, революции, коренным образом ломающие социально-экономический уклад общества, не влекут за собой аналогичных революций в языке. В своей основе язык остается прежним, единым, что обеспечивает этническую и культурную непрерывность общества на всем протяжении его истории.
Своеобразие языка как общественного явления, по сути дела, коренится в его двух особенностях: во-первых, в универсальности языка как средства общения и, во-вторых, в том, что язык – это именно с р е д с т в о, а не содержание и не цель общения; семантическая оболочка и «стройматериал» общественного сознания, но не само содержание сознания. Язык по отношению к духовной культуре общества сопоставим со словарем по отношению ко всему разнообразию текстов, построенных на основе этого словаря. Один и тот же язык может быть средством выражения полярных идеологий, разноречивых философских концепций, бесчисленных вариантов житейской мудрости.
Таким образом, язык выступает как универсальное средство общения народа. Он сохраняет единство народа в исторической смене поколений и общественных формаций, вопреки социальным барьерам, – объединяя, таким образом, народ во времени, в географическом и социальном пространстве,

2.1.3. Формы существования языка

Структура языка может быть по-разному реализована в речи. Так, говорящие по-русски могут произносить [холъдна], или, окая, [холодно], или с ассимиляцией согласных [холънна], или могут по-разному акцентировать слово: [холъдна], [хъладно), [халодна]; одни говорят – играя, другие – играючи, а кто-то – игравши, или играмши, или грая; одну и ту же вещь в разных русских говорах называют по-разному: кувшин, крынка, махотка, глечик, горлач, жбан, кубан, балакирь. Варианты реализации языковой структуры, принятые в определенном социуме (народе, этнографической общности, социальной группе), составляют языковую норму данного социума.
О б щ е н а р о д н ы й я з ы к – это совокупность всех сосуществующих норм. Он включает в себя литературный язык, народно-разговорную речь, территориальные диалекты, наддиалектные языковые образования (койне), различные социальные диалекты (профессиональная речь, жаргоны, тайные корпоративные языки, кастовые языки). По отношению к общенародному языку отдельные нормы (т. е. отдельные варианты реализации языковой структуры) выступают как формы существования языка. За исключением тайных языков, в принципе они доступны пониманию в пределах данного народа. Формы существования языка различаются между собой составом материальных (языковых) средств, социальным статусом (т. е. сферами употребления, кругом функций), степенью и характером нормированности.
Взаимоотношения отдельных форм существования языка могут быть различными в разных языках, а также в разные перио-
ды истории одного языка. В обществе, где не сложилась письменная традиция и, следовательно, нет литературного языка, на первый план выступают взаимоотношения между отдельными территориальными диалектами. После формирования литературного языка наиболее существенными становятся противопоставления литературного языка и нелитературной речи (диалектов и просторечия), а также степень диалектной дробности и глубина диалектных различий.
В разных национальных коллективах по-разному распределены сферы использования и общественные функции литературного языка и нелитературной речи. Так, в одних культурах, например в арабских странах, Китае, Индии, до недавнего времени в Греции, в истории русского языка до конца XVII в., истории чешского языка до конца XIX – начала ХХ в., «правильными» признаются только письменно-литературные формы языка и, следовательно, обиходно-разговорная речь оказывается нелитературной. В других культурах непринужденное устное общение может происходить на литературном языке, т. е. не противопоставляться образцовой, правильной речи и, следовательно, составлять обиходно-разговорный вариант литературного языка. В истории разных языков наблюдается тенденция к расширению общественных функций и сфер использования литературного языка. Если на заре письменности литературный язык – это прежде всего язык немногих высокоавторитетных текстов (обычно сакральных), то в современном мире литературные языки используются повсеместно: в науке, образовании (в том числе начальном), государственной деятельности, суде, армии, в средствах массовой коммуникации, художественной литературе. Все шире в сферы употребления литературного языка включается непринужденное повседневное общение.
Взаимоотношения литературного языка и диалектов также меняются во времени. Обычно литературный язык народа создается на базе определенного диалекта или группы близких диалектов в результате их концентрации. Так, в основе современного китайского литературного языка пунтухуа лежат северокитайские пекинские диалекты; литературный французский язык сформировался на основе франсийского диалекта; испанский – на основе диалекта Кастилии; в основе русского литературного языка – среднерусские московские говоры; в основе белорусского – центральные минско-молодечненские говоры Белоруссии. Глубина различий («языковое расстояние») между литературным языком и диалектами во многом зависит от глубины диалектных различий в эпоху формирования литературного языка. Литературный язык начальной поры во многом наследует то языковое расстояние, которое отделяло диалект, ставший языковой базой литературной формы языка, от остальных наречий языка. Так, затянувшаяся раздробленность итальянских земель, позднее (1861 г.) формирование единого итальянского государства породили «итальянский лес диалектов», как образ но характеризовал сильную диалектную дробность итальянского языка Г. В. Степанов, и значительное языковое расстояние между диалектами (Степанов Г. В. 1976: 88). В итоге литературный итальянский язык, сложившийся в XIV в. на основе тоскано-флорентийских диалектов, значительно отличается от диалектной речи остальных регионов страны. Аналогичная картина наблюдается во взаимоотношениях литературного немецкого языка и немецких диалектов.
В дальнейшем языковое расстояние между литературным языком и диалектами постепенно сокращается. С одной стороны, для послефеодальных формаций характерно постепенное стирание диалектных различий; при этом в первую очередь обычно нивелируются сугубо местные, наиболее специфические черты говора. С другой стороны, возрастает коммуникативная значимость литературного языка. Несмотря на свою генетическую связь с локальной диалектной базой, литературный язык возникает как принципиально наддиалектная форма языка. В дальнейшем территориальная и вместе с тем социальная неограниченность литературного языка прогрессируют – именно в результате сужения функций территориальных вариантов языка, а также в результате вытеснения городского просторечия. Закономерный рост продолжительности обязательного школьного обучения, интенсивная массовая коммуникация в современном мире укрепляют позиции литературных языков.
Литературный язык, разговорная речь, местный диалект или жаргон выступают как языковые нормы в определенных коллективах говорящих. Природа языковой нормы в своих основных чертах сходна и в литературном языке, и в диалекте, и в жар гоне. Главный признак нормы – это существование у говорящих «языкового идеала» (А. М. Пешковский), своего рода эталона или образца речи, т. е. представлений о том, что «не все равно, как сказать», что должно говорить «как следует» (при этом для одних «как следует» – это «правильно», «как в школе», «как по радио», для других – это «как все», для третьих – «как Марья Алексевна», для четвертых – «как наши», «как Генка-таксист»), и плохо говорить «не как следует» («неправильно», «некрасиво», «не как люди», «не как свои», «как пижоны», «как деревня» и т. д.).
Языковая норма, как и язык в целом, имеет вероятностный характер. Это нечеткое, размытое множество «правильных» реализаций языковой структуры. Между отдельными нормами (например, литературным языком и диалектом, литературным языком и просторечием, городским просторечием и диалектом) существуют «пограничные» зоны (в разных языках разной «ширины»), где происходит взаимодействие и взаимопроникновение разных норм. В любой норме, в том числе и в литературном языке, существуют колебания, дублетные, вариантные явления. Всегда возможна также известная неопределенность в признании конкретных языковых фактов нормативными или ненормативными. Как писал Л. В. Щерба, иногда «норма может состоять в отсутствии нормы» (Щерба 1974: 36).
Индивидуальная речь с точки зрения ее отношения к норме представляет собой еще более пеструю и запутанную картину, с массой случайностей и всяческих колебаний. Происходит как бы умножение неопределенностей в силу вероятностного характера нормы, с одной стороны, и закономерностей речевого поведения, носящих также вероятностный характер, с другой. В самом деле, человек может не полностью владеть той языковой нормой, которой хотел бы следовать. Однако даже и при сравнительно полном владении некоторой нормой постоянно происходят вольные или невольные отступления от принятых речевых образцов. Л. В. Щерба указывал, что если бы нашу речь записать «во всей ее неприкосновенности», то «мы были бы поражены той массой ошибок в фонетике, в морфологии, синтаксисе и словаре, которые мы делаем» (Щерба 1974: 36).
В динамике нормы в любом социуме противостоят два фактора: степень распространенности некоторого вариантного языкового явления и авторитетность тех носителей языка, которые предпочитают этот вариант, а не другой. Будущее нормы может быть за вариантом первоначально малоупотребительным, если он отвечает определенным внутренним тенденциям развития языка. Однако в синхронии составляющие нормы языковые факты обычно характеризуются и достаточно массовым распространением, и достаточно авторитетными источниками такого употребления.
При всей реальной сложности отношения индивидуальной речи к норме психологически языковые нормы обязательны для говорящих. Их грубое нарушение чревато психологическими трудностями, оно означает обособление от своего коллектива. Однако естественно, что разные нормы, конкурируя в системе общенародного языка, могут сталкиваться и в речевом поведении отдельного человека. Так, русская крестьянка рассказывает: «Ф Куйбышыви я vыварю «тибe», а дамой приеду «табe» и поясняет, что, если в деревне говорить «по-городскому» «тибe», «смиятца будуть» или скажут: «Выбражат ана» (Ухмылина 1967: 169171). В повести Л. Жуховицкого молодой журналист спрашивает знакомую женщину: «Ира, вы где работаете?», но, видя ее удивление (оба еще прежде поняли, что психологически они «свои люди»), спешит поправиться: «Старуха, ты где ишачишь?»
Между нормой литературного языка, с одной стороны, и нормами нелитературных вариантов языка, с другой, есть ряд существенных различий.
Во-первых, норма литературного языка наиболее устойчива перед воздействием конкурирующих норм (диалектов, жаргонов). Диалекты чаще смиряются с «заимствованиями» из литературного языка, в то время как литературный язык противится диалектному влиянию значительно сильнее. При этом непроницаемость литературной нормы для диалектизмов с течением времени возрастает.
Во-вторых, норма литературного языка более определенна, дифференцированна, чем нормы территориальных и социальных диалектов. Для литературного языка характерна тенденция к преодолению нефункционального варьирования (устранение дублетов, углубление семантических и / или стилистических различий между синонимичными и параллельными языковыми средствами), в то время как в диалекте или жаргоне в целом чаще возможно безразличное употребление параллельных языковых явлений.
В-третьих, в литературном языке «языковой идеал» говорящих (представления о правильной речи) в наибольшей мере осознан обществом. Общество заботится об упрочении и распространении литературной нормы во всем коллективе говорящих. В связи с этим нормы литературного языка кодифицируются, т. е. сводятся в специальные книги словари, грамматики, различного рода справочники по культуре речи.
В-четвертых, в силу наибольшей социальной значимости литературного языка его нормы пользуются наибольшим авторитетом в обществе. В связи с этим распространено более узкое понимание нормы: только как нормы литературного языка. В таком случае языковые нормы за пределами литературного языка, а также более частные нормативные подсистемы внутри литературного языка называют узусом (лат. usus 'обычай').
2.1.4. Национально-историческое своеобразие литературных языков
Типологические различия между отдельными литературными языками могут заключаться в ряде социолингвистических и лингвистических характеристик.
1. Для каждого литературного языка существен состав его функций и сфер использования. Есть литературные языки с максимально разнообразным составом функций и сфер применения: от обиходно-бытового устного общения до межнационального и межгосударственного общения например, русский, английский, французский, немецкий. Известны литературные языки, которые используются преимущественно в письменной форме и в официальных, ритуализованных ситуациях общения; устное непринужденное общение на таком литературном языке невозможно, а та речь, которой пользуются все говорящие в повседневном устном общении, не считается правильной. Это так называемые диглоссные языковые ситуации (подробнее о диглоссии см. 2.1.7. «Языковые ситуации»). Есть литературные языки, которые исключа ются именно из наиболее официальных сфер общения. Например, в Люксембурге литературный люксембургский язык используется в повседневном общении, в массовой коммуникации, художественной литературе, средней школе, однако официальным языком органов власти признан французский язык, а в литургии (проповеди, богослужении) первое место отведено немецкому языку (Проблемы ареальных контактов 1978: 5362). Если народ не образует отдельного самостоятельного государства, то его литературный язык не используется для межгосударственного общения. Дипломатическая переписка многонационального государства ведется на одном из его национальных литературных языков например, на русском при общении СССР с другими государствами, на сербскохорватском, чешском в межгосударственных контактах соответственно СФРЮ, ЧССР.
2. Национально-историческое своеобразие литературного языка существенно зависит от характера взаимоотношений между литературным языком и нелитературными формами существования языка (территориальные и социальные диалекты, просторечие, слэнг). Есть литературные языки, отделенные от нелитературной речи непроницаемым или малопроницаемым барьером, и, напротив, языки, где граница между литературной и нелитературной речью подвижна и постоянно нарушается. Так, в русском языке литературная речь в целом более терпима к просторечным, вообще стилистически сниженным вкраплениям. Например, в речи международного обозревателя, пропагандиста, спортивного комментатора, публичной речи юриста вполне обычны просторечные краски. Вот, например, типичные фрагменты из речи судебного обвинителя: Желая получить еще более прочные гарантии, набивая себе цену, Пеньковский настойчиво требовал от разведчиков организовать ему встречу с высокопоставленным английским представителем; ...как мог... докатиться до тягчайших преступлений; ... не гнушался всякими безделушками и барахлом, полученным от своих «дорогих друзей»; ... расплачиваются за ротозейство и болтливость (Судебные речи 1965: 238, 245, 246, 247). С другой стороны, и в разговорной русской речи могут использоваться, причем даже без особых экспрессивных целей, языковые средства сугубо книжных стилей канцеляризмы, специальная терминология. В порядке иллюстрации можно привести фрагменты обиходных разговоров, записанных на магнитофон в ходе исследования русской разговорной речи: 1. (Воскресное утро в семье. Разговор мужа и жены) Б. Алк! Ты с носом что-нибудь сделай! (у Л. насморк). Л. Сейчас!.. Б. Помажь | тепло оденься | накапать надо ||...Принимай какие-то м е р ы || Носки надень теплые. 2. (16-летняя школьница. Речь идет о занятиях в театральной студии) Ну нет || Я с четвертого класса || Ну когда я была в пионерском возрасте я занималась во Дворце пионеров в студии || ... Через год... М-м... Ну я не знаю || Вообще я немножко боюсь даже иметь только профессию актрисы..|| Потому что|ну это такое проходящее дело мало ли что такое случилось с голосом еще и ни... ты собственно говоря остался без куска хлеба || (со смехом). Поэтому они тоже стараются даже сейчас стараются приобрести какую-нибудь профессию... (Русская разговорная речь 1978: 244, 215216).
Иная картина наблюдается в таких языках, как французский или чешский. Здесь литературная речь и просторечие значительно удалены друг от друга, и это расстояние преодолевается с трудом. Различия в степени стилистического контраста между литературной и разговорной речью в разных языках приходится учитывать при переводах. Так, вполне терпимый в русской публичной речи фразеологизм набивать себе цену (пример см. выше) при переводе на чешский требует стилистически более нейтрального соответствия чтобы не нарушить степень стилистического контраста, допустимого в чешской литературной речи.
3. Различия между отдельными литературными языками могут заключаться в глубине и определенности функционально-стилистической дифференциации вариантных и синонимических средств языка. В таких языках, как французский, английский, русский, употребление вариантов четко регламентировано, в принципе они не употребляются безразлично. В других языках, например в белорусском, словенском, сербскохорватском, распространено функционально незначимое варьирование, т. е. во многих случаях выбор варианта из ряда параллельных или синонимических средств не связан с ощутимыми семантическими и / или стилистическими различиями. Так, в русском языке выбор краткой или полной формы прилагательного в позиции предиката обычно функционально значим. Краткие формы чаще обозначают признак, ограниченный во времени или в каком-либо ином отношении, полные же формы признак абсолютный, постоянный (ср. девочка больна девочка больная, пальто коротко пальто короткое). Иногда краткие формы в сравнении с полными ощущаются как более книжные, с этим связана их отвлеченность, строгость, иногда категоричность. А. М. Пешковский, сопоставляя полные и краткие формы прилагательных (речь идет о синтаксически сходных репликах в «Трех сестрах» Чехова: «Ты, Машка, злая», «Ты, Маша, глупая», «О, глупая ты, Оля»), замечает: «Все три реплики отнюдь не враждебны. Это по-родственному, по-дружески. Но сказать ты зла, ты глупа есть уже оскорбление... Ты злаэто голое констатирование факта, к которому не идет дружеский тон и небрежно-разговорный стиль» (Пешковский 1956: 226). В отличие от русского языка в белорусском языке краткие и полные формы прилагательных употребляются без каких-либо заметных смысловых или стилистических различий.
В белорусском языке обычно меньше также степень дифференцированности лексем внутри синонимических рядов. Например, по данным «Тлумачальнага слоушка беларускай мовы» (Минск, 19771980...) и «Слоунша стошмау i бл1зказначных слоу» М. К. Клышко (Минск, 1976), между синонимами дрэнны, благi, кепскi нет ощутимых различий ни в семантике, ни в стилистической маркированности. Члены соответствующего синонимического ряда в русском языке плохой, дурной, скверный, худой дифференцированы в большей степени: дурной употребляется преимущественно в литературно-книжной речи; худой в современном литературном языке употребляется лишь в отдельных выражениях (не говоря худого слова, быть на худом счету), в пословицах и поговорках; в других случаях слово имеет просторечный характер; скверный имеет усилительное значение и т. д. (по данным «Словаря синонимов русского языка» под ред. А. П. Евгеньевой. Л.: Наука, 19701971).
Следует подчеркнуть, что различия языков в степени дифференцированноcти параллельных и синонимических средств нельзя объяснить субъективными факторами, т. е. различиями в степени и характере кодифицированности языковой нормы. Дело здесь не в разной подробности или зоркости словарей и грамматик, а именно в объективной картине в том, что в «молодом» литературном языке функциональное размежевание параллельных средств могло еще не сложиться.
Встает вопрос о тех причинах, которые обусловливают различия в характере отдельных литературных языков. Очевидно, что типологические сходства и различия нормативно-стилистических систем разных языков не зависят от степени их генеалогической близости. Так, ближайше родственные языки могут быть весьма различны по типологическим особенностям своих нормативно-стилистических систем (например, русский и белорусский, чешский и словацкий). С другой стороны, языки, далекие в генеалогическом отношении, могут быть сходны с точки зрения типологии литературных языков (например, русский и французский литературные языки).
1. Норма литературного языка явление национальное и историческое. Именно в своеобразии культуры и истории народов лежат факторы, определяющие своеобразие их литературных языков. При этом особенно существенны те исторические условия, в которых происходило формирование национального литературного языка. Прежде всего важны хронологические границы понятия «современный литературный язык». В различных национальных языках продолжительность того последнего этапа в истории языка, который в настоящее время осознается носителями языка как современный, может быть существенно разной. Отношение говорящих к определенному диахроническому этапу в истории языка как к языку современному или, напротив, как к языку архаическому проявляется в хронологических границах читаемой в современном национальном коллективе отечественной литературы. Эти границы в основном совпадают с творчеством классиков национальной литературы, в художественной практике которых формировался национальный литературный язык. Так, основные черты современного итальянского литературного языка складываются в XIIIXIV вв., в творчестве «великих флорентийцев» Данте, Петрарки, Боккаччо; начало современного французского литературного языка относится к XVII в. (драматургия Корнеля, Мольера, Расина); начало современного литературного русского языка к 2030-м гг. XIX в. (творчество Пушкина); становление современного белорусского литературного языка связано с именами В. Дунина-Марцинкевича и Ф. Богушевича (середина II половина XIX в.).
Дальнейшая история сложившегося литературного языка состоит в том, что нефункциональное варьирование постепенно преодолевается; углубляется стилистическая дифференциация и специализация языковых средств; в итоге формируется внутренняя функционально-стилистическая структура литературного языка, что усиливает его обособленность от нелитературных форм существования языка. Вот почему для типологии норм так важны хронологические границы «современного» литературного языка. Чем дальше во времени отодвинуты границы современного национального литературного языка, тем, во-первых, более резка и отчетлива граница между нормативными и ненормативными вариантами языка; во-вторых, тем более дифференцирована его стилистическая система; в литературном языке с достаточно продолжительной «современной» традицией минимально количество стилистически не осмысленных вариантов, функциональные различия варьирующихся явлений определенны и разнообразны; в-третьих, чем старше современный литературный язык, тем больше расстояние и резче граница между книжными стилями и разговорно-литературной речью; в-четвертых, тем больше в составе нейтрального стиля элементов, обладающих книжной стилистической маркированностью.
Таким образом, стилистическая дифференциация языковых средств, наряду с изменениями в принципах дистрибуции стилистически маркированных единиц, выступает как основной процесс истории литературных языков. Стилистическая дифференциация увеличивает информационную емкость плана содержания языковых знаков, поскольку формируется новый компонент плана содержаниястилистическая маркированность. Содержание стилистической маркированности состоит в оценке языкового факта с точки зрения его уместности в определенном типе общения: стилистическая маркированность указывает на вероятностную принадлежность некоторого языкового факта определенному функциональному стилю (т. е. варианту языка, связанному с определенным типом общения). С другой стороны, стидиетическая дифференциация языка представляет собой исторически первое осознание, осмысление языка обществом. В этом состоит культурно-исторический смысл формирования стилистической структуры языка. Таким образом, начальное познание языка (до первых словарей, грамматик, трактатов) носило коллективный, сугубо практический и в основном имплицитный характер, поскольку стилистические оценки языковых средств не формулировались явно, а проявлялись в выборе одного варианта из ряда возможных.
2. Типологические особенности литературного языка во многом зависят от степени традиционности современной нормативно-стилистической системы по отношению к предшествующей норме данного литературного языка. Эта связь между сегодняшним днем литературного языка и днем вчерашним может быть существенно различной в разных языках. Так, для русского характерна тесная преемственность между отдельными периодами его истории. Говоря о первой трети XIX в. как о начале новой (современной) стилистической системы русского языка, следует вместе с тем видеть относительный характер новизны: язык Пушкина отнюдь не был оторван от литературного языка XVIII в., он преобразовал, но вместе с тем и продолжил стилистические традиции XVIII в. Больше того, как показал Б. А. Успенский, в XVIII в., в литературной и филологической деятельности В. К. Тредиаковского, уже сложился прообраз литературно-языковой ситуации первых десятилетий XIX в. ситуации сосуществования и конкуренции разных моделей нормализации литературного языка (борьба карамзинистов и шишковистов). Предшествующие этапы истории русского литературного языка XVIII в., язык Московской Руси, язык Киевской Руси также были тесно связаны между собой. Преемственность в истории русского литературного языка обусловила то, что его современная стилистическая система многое наследует от предшествующих, иногда весьма удаленных, состояний литературного языка. Так, из всех современных славянских литературных языков русский язык в наибольшей мере связан со стилистическими традициями книжно-славянской письменности. В его стилистике по-прежнему актуальна оппозиция старославянизмов (в том числе иеославянизмов) и исконно русских языковых средств. Следы диглоссных традиций видны также в том, что литературный русский язык в целом дальше отстоит от живой разговорной и диалектной речи, чем большинство других славянских литературных языков.
Дело в том, что в отличие от сравнительно плавной истории русского литературного языка литературные языки ряда славянских народов развивались неравномерно. Отсутствие государственной самостоятельности, чужеземное национальное угнетение подавили, оборвали традиции ранней письменной культуры в истории! болгарского, сербского, словенского, чешского, украинского, белорусского народов. Новая письменность, новая литература этих народов возникает несколько веков спустя, в результате национально-освободительной борьбы и национального возрождения. Однако возрождение славянских литературных языков (за исключением чешского языка) не привело к возобновлению прежних нормативно-стилистических традиций. Возрождавшиеся литературные языки опирались на живую народную речь, на язык новой литературы и публицистики. С этим связана их большая близость к народной речи, большая терпимость к диалектизмам, но вместе с тем и некоторая ограниченность, суженность стилистического диапазона. По-видимому, в белорусском или словенском языках невозможен текст, который звучал бы так же величественно, торжественно, как, например, ода «Вольность» или «Пророк» Пушкина в русском языке. Но это означает, что и стилистически сниженная речь в нетрадиционных литературных языках менее экспрессивна, чем в русском. В переводах она перестает звучать так подчеркнуто раскованно, просто, порой простецки, как на русском языке. Для ощущения стилистического контраста нужна традиция.
3. Наконец, типологические черты литературного языка, в особенности языковое «наполнение» функциональных стилей, тесно связаны с общественно-языковой и литературно-художественной практикой говорящих в начальный период формирования современного литературного языка. Например, ориентация создателей норм литературного чешского языка (конец XVIII начало XIX в.) на чешскую литературу XVI в. может быть осмыслена только в контексте идей чешского возрождения и антигабсбургского национализма. Идеалом чешского возрождения была Чехия прошлого до поражения на Белой Горе (1620 г.) и последовавшего немецкого засилья свободное и сильное государство, с развитой национальной культурой и литературой. Свой языковой идеал чешские «будители» также видели в прошлом в чешском литературном языке XVXVI вв. Шеститомная Кралицкая библия, выдающийся памятник чешского литературного языка XVI в., послужила образцом для нормализации чешского языка начала XIX в. На текстах Кралицкой библии была основана первая чешская грамматика нового времени «Подробная грамматика чешского языка» Йозефа Добровского (1809 г.). При этом Добровский частично даже архаизировал язык XVI в. (Национальное возрождение 1978: 985).
Добелогорский чешский язык оставался образцом и для Йозефа Юнгмана, кодификатора и создателя чешской книжной лексики и терминологии. Его пятитомный чешско-немецкий словарь (30-е гг. XIX в.) был тезаурусом чешской лексики на всем историческом пути чешского языка и прежде всего языка добелогорского периода. И хотя фактически словарь Юнгмана перерастает рамки XVI в., однако ориентация на лексику Кралицкой библии, на словарь Д. Велеславина, сочинения Я. Коменского сказалась в возрождении забытой лексики, в активизации архаических словообразовательных моделей, в последовательном отказе от германских заимствований.
Я. Белич писал о «бумажной архаичности» и «тепличной исключительности» чешского литературного языка первых десятилетий XIX в. Действительно, архаизирующая нормализация чешского языка была во многом искусственна, она могла прижиться только потому, что чешский литературный язык первой половины XIX в. был языком исключительно книжной, письменной культуры (устная форма литературного языка складывается во второй половине XIX в.). Однако устремленное в прошлое начало современного чешского литературного языка сказывается до сих пор: для чешского литературного языка характерна самая большая в славянском языковом мире оторванность литературного языка от народно-разговорной речи.
В обстановке иной лингвистической идеологии складывался современный сербскохорватский литературный язык. Литературный язык Сербии XVIII в. стоял на распутье: в литературе и письменности сосуществовали и соперничали несколько языковых подсистем. Одни из них были связаны с церковнославянским языком, в том числе с русской редакцией церковнославянского языка, другие с народносербским языком (Национальное возрождение 1978: 269328). Создатели сербского литературного языка Досифей Обрадович, Вук Караджич, Джура Даничич отказались от архаизирующих церковнославянских стилей и обратились к современному народному языку. В этом справедливо можно видеть влияние сильной в сербском возрождении идеологии романтизма, с его интересом к этнической самобытности, дописьменной народной культуре, к «душе» народа. Д. Обрадович, крупнейший сербский писатель XVIII в., на практике в своих художественных и публицистических сочинениях доказал приемлемость народного сербского языка в качестве языка литературного. Более радикально-народный В. Караджич составил грамматику и словарь на основе фольклора сербов, хорватов, черногорцев (1814, 1818 гг.) и издал в качестве образца нового литературного языка несколько сборников народной поэзии. Отмечая радикализм В. Караджича, Н. И. Толстой указывает, что отказ от книжных языковых элементов, от славянизмов «не мог не привести к значительному сокращению стилистических возможностей литературного языка» (Национальное возрождение 1978: 300).
Кодификация Караджича была принята обществом. Реформа Караджича, лингвистическая идеология, на которой она вырастала, определили существенные черты современного литературного сербскохорватского языка: близость к народно-разговорной речи, допустимость в литературной речи многочисленных вариантов диалектного происхождения и вместе с тем известная суженность стилистических возможностей, что связано с отходом от традиций книжнославянской письменной культуры.
Говоря о типологических особенностях литературных языков, важно учитывать также их зависимость от эстетики и поэтики литературного направления, главенствующего в период формирования национальной нормы. Показательны в этом отношении различия французского и русского литературных языков.
Формирование французского литературного языка связано с художественной теорией и практикой классицизма. В рационалистическом, абстрагирующем искусстве классицизма отбор языковых средств строго регламентировался литературными жанрами. В наиболее авторитетных высоких жанрах (трагедия, эпическая поэма, но не лирика, которая по самой природе тяготеет к конкретному, непосредственному, индивидуальному) язык был рационалистически ясен, точен и далек от живых красок народно-разговорной речи. Обособленность книжной и разговорной речи, некоторая рационалистичность, «сухость» книжных и нейтральных стилей остаются характерными чертами нормативно-стилистической системы французского литературного языка.
В отличие от классицистического начала современного французского литературного языка, становление современного русского литературного языка связано с утверждением реализма. Познавательные установки реалистической литературы и ее изобразительные средства делают художественный текст принципиально открытым всем языковым стихиям. В реализме между художником и миром больше не стоит фильтрующая эстетика разума, как в классицизме, или эстетика избранных эмоциональных состояний, как в сентиментализме. Для реализма язык это часть того мира, который реалистическое искусство стремится изобразить во всей полноте и правде. С другой стороны, в реализме язык это не только объект, но и средство воспроизведения действительности. Со времен гоголевской натуральной школы в русской литературе по-разному говорят крестьянин и чиновник, мастеровой и купец; издавна употребительны просторечные и диалектные краски. Реалистической эстетике чужды запреты, языковая ограниченность или односторонность. Она принципиально не нормативна. Но это означает, что та стилистическая система, которая формируется в реалистической литературе, отличается большой широтой, свободой, гибкостью своих норм. Именно таковы особенности русского литературного языка.
2.1.5. Язык и культура
Проблема «язык и культура» многоаспектна. К ней по-разному подойдут историк культуры и лингвист, философ и психолог, этнограф и литературовед. Однако и языковедческий аспект проблемы по меньшей мере двупланов, поскольку язык и культура в з а и м о д е й с т в у ю т. Следовательно, с одной стороны, встает вопрос о том, как разнообразные культурные процессы влияют на язык, а с другой, как язык влияет на культуру. Однако прежде всего законен вопрос о соотношении понятий «язык» и «культура»: в какой мере язык это культура?
Культура противостоит природе. Лат. cultura (от colo 'обрабатывать, возделывать, разводить') означает нечто взращенное трудом человека, в отличие от дикорастущего. Культура это продукт социальной, а не биологической активности людей. Язык же выступает как явление и культуры и природы. С одной стороны, язык является одним из важнейших достижений социальной истории человечества, он выступает и как слагаемое культуры и как ее орудие. Однако, с другой стороны, в самой материи языка, в ряде существенных характеристик языковой структуры отразилась биологическая природа человека. Здесь многое определено возможностями физиологии и психофизиологии речевой деятельности. Так, наличие во всех языках мира гласных и согласных и преобладание звуковых цепей с чередованием гласных и согласных обусловлено не культурой, а природой: человек не в состоянии ни произносить, ни воспринимать речь из одних гласных или согласных. Психофизиологические возможности знаковой деятельности человека обусловили уровневую организацию языка, определили количественные параметры отдельных уровней, например объем фонологической системы, колеблющийся по разным языкам в интервале от 10 до 100 единиц; объем словаря в интервале от 510 тысяч до полумиллиона слов; меру избыточности в языке. Объемом оперативной памяти человека ограничена средняя длина предложения, средняя глубина и ширина дерева подчинения в моделях развертывания предложения, средняя длина синонимического ряда, размеры лексико-семантических групп, грамматических систем и подсистем. Таким образом, природа определяет в языке наиболее глубокие черты его структуры и закономерности порождения и восприятия текста.
Культура определяет план содержания знаковой системы языка. Подобно тому как в каждой культуре есть интернациональное и национальное, так и в семантике каждого языка есть отражение общего, универсального компонента общечеловеческой культуры и отражение своеобразия культуры данного конкретного народа. Характер и формы влияния культуры на язык наиболее отчетливо выступают при рассмотрении именно своеобразия языков, обусловленного своеобразием культур, т. е. при сопоставлении разных языков.
1. Различия такого рода наиболее заметны в лексике и фразеологии, поскольку номинативные средства языка наиболее прямо связаны с внеязыковой реальностью. В любом языке и диалекте есть слова, не имеющие однословного перевода в других языках. Это так называемая безэквивалентная лексика. Безэквивалентную лексику образуют в основном обозначения специфических явлений местной культуры. В случае заимствования в чужой язык, безэквивалентные слова называют экзотической лексикой. Экзотизмы и этнографизмы не столько раскрывают или толкуют чужую культуру, сколько символизируют ее. Так, слова эсквайр, спикер, крикет, шиллинг прочно ассоциируются с Англией; джейлау, кишлак, арык, дехканин это знаки восточной, среднеазиатской культуры; сакура, гейша, икэбана, сакэ знаки традиционной японской культуры; баз, курень, майдан, привада знаки донского казачьего быта и т. д.
О доле безэквивалентной лексики в национальном словаре можно судить по данным для русского языка: безэквивалентная лексика (сельсовет, воскресник, гармошка, народоволец, бить челом и т. п.) составляет 67 % от общего количества активно употребляемых русских слов (Верещагин, Костомаров 1976: 83).
2. Различия в культурах могут сказаться в том, что в разных языках слова с тождественной предметной отнесенностью (денотативной семантикой) могут различаться своими эмоциональными и оценочными оттенками (коннотативной семантикой).
Венгерский языковед Ф. Папп писал о различии в ассоциациях, связанных с образом болота в разных языках. Если в венгерском восприятии болото вызывает представления о гнилости, тлении и т. п., то в финском языке болото нечто «вполне хорошее». Известный финский ученый сравнивал в лекции финский язык с болотом, «в котором, как попавшие в болото сучья деревьев, веками сохраняются древние заимствования. Стало быть, для него болото это нечто вполне «хорошее», с чем можно сравнивать родной язык, т. е. болотоне столько место тления, сколько место сохранения» (Фонетика. Фонология. Грамматика 1971: 368369). В русском языке болото образ рутины, косности, застоя. Поэтому, например, у Вознесенского болотам, «предательским и рутинным», противопоставлен полет: «Если хочешь полета учти болота» («Испытание болотохода»).
О различиях в эмоциональной окраске и образности слова интересно писал узбекский писатель Тимур Пулатов: «Солнце по-русски это совсем не то, что куёш. по-узбекски, и уж совсем не то, что офтоб по-таджикски. В какие отношения дружелюбные или тягостные человек вступил с небесным светилом, так их и выразил язык и произнес. Ведь узбек, живущий большую часть года под его палящими лучами, никогда не скажет ласково-уменьшительно солнышко, так же, как и у русского нет ощущения того, что солнце может быть не только плодонесущим и землеобновляющим, но и враждебным. Зато к луне, этому ночному светилу, несущему прохладу и умиротворение, у узбека совсем иное отношение все красивое и желанное он называет луноликим, луноподобным, да с такой интонацией, что для русского слуха это может показаться по меньшей мере вычурным» (Пулатов 1976: 109).
В различных культурах даже одни и те же явления в чем-то своеобразны. Например, городской автобус вызывает разный круг представлений: в одной стране это талон, компостер, контролер, билет, проездной билет, единый проездной билет; в другой жетон, кондуктор; в третьей касса-автомат, разменный автомат; где-то еще дорогие (дешевые) места, льготный билет, детский (взрослый) билет и т. д. В лингвострановедении семантические различия эквивалентных слов, обусловленные различиями в реалиях, называют лексическим фоном слова. Лексический фон явление пограничное между языком и культурой. Расхождения в лексическом фоне слов сказываются в различных тематических и синтаксических связях слов и могут вызвать трудности в общении или при обучении языку. Например, финский стажер удивил московскую продавщицу просьбой взвесить ему полкило яиц (в Финляндии яйца продаются на вес, а не десятками (Верещагин, Костомаров 1976). Далее, изучающий словацкий язык встретится с обширной лексико-семантической группой наименований мест, где предоставляется еда, напитки и квартира. Однако только знание бытового уклада Словакии позволит разобраться в различиях, существующих, скажем, между словами restauracia, jedalen, menza (здесь подается еда) и словами krcma, hostinec, vinaren, pivnica, bufet, kaviaren, espresso, cukraren (названия заведений, где подаются только напитки и закуска); ср. также обозначения квартир, различающихся по способу размещения: nocl'aheren, slobodaren коллективно и host'ovska izba, svetlica, podnajom, 1'udova hospoda индивидуально (Бланар 1971).
Различия в лексическом фоне охватывают большую часть словарного запаса языков. Обычно совпадают по фону термины, а в области неспециального словаря полное совпадение лексических фонов явление редкое. Однако, естественно, что чем ближе культура и быт двух народов, тем меньше различий в лексическом фоне соответствующих языков.
Таким образом, лексика народа прочно связана с его культурой: идиоматична вся фразеология; в силу фоновых различий черты идиоматичности присущи большей части слов; 67 % слов безэквивалентны. Так, англо-русский лингвострановедческий словарь «Великобритания» (М.: Рус. яз., 1978), далеко не исчерпывающий справочник по безэквивалентной и наиболее специфичной фоновой лексике, толкует 9500 слов и словосочетаний. Первый русский «Лингвострановедческий словарь» (М.: Рус. яз., 1978), описывающий лексику только по одной теме «Народное образование в СССР»,содержит свыше 160 словарных статей. Общие заимствования в разных языках всегда оказываются в большей или меньшей мере «ложными друзьями переводчика». Например, англ. diction, восходящее, как и рус. дикция, к латинскому источнику, в английском языке означает не только произношение, манеру произносить, выговаривать слова, но и умение пользоваться словами, выражениями; манеру выражения мыслей; стиль, слог. (Подробнее см. в кн.: Англо-русский и русско-английский словарь «ложных друзей переводчика» М.: Сов. энциклопедия, 1969). Заимствованное слово также обычно не вполне эквивалентно по семантике своему прототипу в языке-источнике. А обозначения явлений природы, которые, казалось бы, лежат вне культуры (как солнце или болото), могут обладать разной коннотацией. Вот почему полное овладение языком немыслимо без усвоения культуры народа.
3. Воздействие культуры на язык ярко и цельно проявляется в типологических особенностях литературных языков. Взаимоотношения между литературным языком и нелитературными формами существования языка, глубина и направления функциональной дифференциации языковых средств определяются всем ходом культурной истории общества: историей его письменности, литературы, государства, школы, мировоззрения; развитием социальной структуры общества: культурно-идеологическими симпатиями и отталкиваниями в межэтнических контактах (см. 2.1.4.). Влияние культуры народа на типологические особенности нормативно-стилистической системы его литературного языка носит более опосредованный, но и более глубокий характер, чем влияние культуры на словарь. Если словарь это зеркало культуры, то нормативно-стилистическая система ее рентгеновский снимок. Лексика денотативна, за ней стоит мир вещей и представлений, это сравнительно внешнее, поверхностное отображение культурной мозаики общества. Стилистика же релятивна, она регулирует функциональное распределение в текстах языковых сущностей в соответствии со сложившейся в культуре иерархией типов общения; это языковое отображение структурных особенностей культуры.
4. Воздействие культуры на язык проявляется в своеобразии самого процесса общения в разных культурах, что сказывается в некоторых особенностях лексики и грамматики, а также в особенностях нормативно-стилистического уклада языка. В каждой культуре поведение людей регулируется сложившимися представлениями о том, что человеку полагается делать в типичных ситуациях: как ведет себя пешеход, пассажир, врач, пациент, гость, хозяин, продавец, покупатель, официант, клиент и т. д. В социальной психологии такие модели или шаблоны поведения называются социальными ролями личности. Естественно, что социальные роли в разной степени стандартны: высокой стандартностью обладают ситуативные роли (пешеход, кинозритель, клиент парикмахерской и т. п.); гораздо менее стандартны постоянные роли, связанные с полом, возрастом, профессией человека. Существенным компонентом ролевого поведения является речь. Каждой социальной роли соответствует определенный тип речевого поведения, свой набор языковых средств. Как и все содержание речи, речевое поведение определено культурными традициями общества. У разных народов общение в тождественных ситуациях (например, разговор мужа с женой, отца с сыном, учителя и ученика, гостя и хозяина, начальника и подчиненного и т. п.) протекает в разной стилистической тональности. В одних культурах разговор детей и родителей характеризуется сильным стилистическим контрастом (специальные формы почтения, показатели покорности, обращение к родителям типа «на вы» и т. п.); у других народов это общение в большей мере «на равных». В традиционных восточных культурах обращение жены к мужу это обращение младшего, подчиненного, зависимого к старшему, к господину. Во многих культурах с распространением и демократизацией образования сокращается былая речевая субординация в общении учителя и ученика.
Разнообразны модели речевого поведения гостя и хозяина. У североамериканских индейцев вполне обычен невербальный контакт: можно прийти к соседу, молча покурить полчаса и уйти; это тоже общение. В европейских культурах фатическое общение обычно заполнено речью, создающей хотя бы видимость обмена информацией. Ср. ритуал визита в русском дворянском быту начала XIX в. в описании Л. Толстого: «Уж так давно... Графиня... Больна была бедняжка... на бале Разумовских... графиня Апраксина... я так была рада», послышались оживленные женские голоса, перебивая один другого и сливаясь с шумом платьев и придвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Очень, очень рада... здоровье мама... Графиня Апраксина» и опять, зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать» («Война и мир», т. 1, ч. 1,7).
Культурные традиции определяют разрешенные и запрещенные темы разговора, а также его темп, громкость, остроту. (Вспомним «равномерную, приличную говорильную машину» салона фрейлины Анны Павловны Шерер в «Войне и мире»; живая и горячая речь Пьера оказалась здесь не ко двору.) В феодальных и восточных культурах речевое поведение гостя и хозяина более сложно, формально и ритуализованно, чем в послефеодальных и западных культурах. Вот как описывает современный китайский автор церемонию первого визита в древнем Китае: «Гость должен был обязательно принести хозяину подарок, причем последний зависел от ранга хозяина (так, например, шидайфу ученому следовало приносить фазана). На стук гостя к воротам выходил слуга и, узнав о цели визита, говорил: «Мой хозяин не смеет Вас принять. Поезжайте домой. Мой хозяин сам навестит Вас». Произнося эту фразу, слуга должен был кланяться и держать руки перед грудью. Посетитель, тоже держа руки перед собой и наклонив голову вперед, должен был отвечать: «Я не смею затруднять Вашего хозяина. Разрешите мне зайти поклониться ему». Слуга должен был отвечать следующим образом: «Это слишком высокая честь для моего хозяина. Возвращайтесь домой. Мой хозяин немедленно приедет к Вам». Первый отказ принять гостя носил название «церемониальной речи», второй «настойчивой речи». После «настойчивой речи» гость должен был вновь повторить свои намерения. Слуга, выслушав гостя в третий раз, шел к хозяину и, вернувшись, говорил: «Если Вы не принимаете наш настойчивый отказ, мой хозяин сейчас выйдет встретиться с Вами. Но подарок хозяин не смеет принять». Тогда гость должен был три раза отказаться от встречи с хозяином, если его подарок не будет принят. Только после этого хозяин выходил за ворота и встречал гостя» (Национально-культурная специфика 1977: 338339).
Таким образом, национально-культурная специфика речевого поведения сказывается в том, что стилистические средства, имеющие «одноименную» стилистическую маркированность, в разных культурах могут быть связаны с нетождественными коммуникативными ситуациями, с различными стереотипами поведения. Эти различия, следовательно, затрагивают функционирование нормативно-стилистической системы языка и принадлежат речи. С другой стороны, национально-культурная специфика речевого поведения может сказаться в некоторых особенностях национального словаря и грамматики, т. е. затрагивать не только речь, но и язык.
Например, в корейском речевом этикете различаются семь ступеней (форм) вежливой речи. Советский автор охарактеризовал их с помощью такой терминологической градации: 1) почтительная; 2) уважительная; 3) форма вежливости, характерная для женской речи; 4) учтивая; 5) интимная; 6) фамильярная; 7) покровительственная (Национально-культурная специфика 1977: 308310). Для каждой формы вежливости характерен свой набор грамматических, словообразовательных, лексических показателей. Существуют также грамматические и лексические синонимы, основное различие между которыми состоит в том, что они сигнализируют разную степень вежливости. Синонимия такого рода наблюдается в кругу местоимений, некоторых падежных флексий, глагольных суффиксов, а также в выражении нескольких десятков таких повседневных понятий, как мать, отец, дети, жена, семья, дом, жизнь, прийти, смотреть, давать, заботиться, находиться, рассказывать, любовь, бумага и т. п.
В японском языке существуют четыре грамматические категории уважительности, которые передают иерархические отношения по нескольким направлениям: 1) говорящего к слушающему; 2) говорящего к субъекту действия, о котором он рассказывает; 3) говорящего к объекту действия, о котором он рассказывает; 4) наконец, уважительное отношение субъекта к объекту того действия, о котором идет речь. Грамматический характер категории уважительности означает обязательность тех или иных граммем уважительности в каждом японском предложении. А. А. Холодович писал, что сообщение «Джон сказал Дженни: «Жан подарил Жанне духи» при передаче на японском языке обязательно включит в себя добавочные грамматические значения уважительности, так что если попытаться передать соответствующие граммемы лексически, то получится примерно такое содержание: Джон с уважением сказал Дженни: «Жан изволил, чтобы доставить удовольствие уважаемой мною Жанне, преподнести ей духи» (Холодович 1979: 2730).
Таким образом, воздействие культуры на язык наиболее ярко проявляется, во-первых, в национально-культурном своеобразии словаря, во-вторых, в типологических особенностях нормативно-стилистической системы языка, в-третьих, в своеобразии речевого поведения и связанных с этим явлениях лексики и грамматики.
Если воздействие культуры на язык вполне очевидно и разнообразно, то вопрос об обратном воздействии языка на культуру остается открытым. Основоположник общего языкознания Вильгельм Гумбольдт, веря в определяющее воздействие языка на духовное развитие народа, писал: «В каждом языке оказывается заложенным свое мировоззрение. Если звук стоит между предметом и человеком, то весь язык в целом находится между человеком и воздействующей на него внутренним и внешним образом природой... Каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, из пределов которого можно выйти только в том случае, если вступаешь в другой круг» (Звегинцев 1964:99). Однако как увидеть это влияние? В науках о человеке еще не найдены подходы, которые позволили бы открыть наиболее глубокие и внутренние истоки человеческой культуры. Например, мы не вполне отдаем себе отчет в том, насколько тот культурный мир, который человек создал вокруг себя, определен его физическими и психическими возможностями, например, человеческими антропоморфными представлениями о том, что такое «большой», «малый», «соразмерный», «симметричный», «красивый». По-видимому, антропоцентризм человеческой культуры будет вполне понят лишь при встрече с цивилизациями, созданными на ином телесном и психофизиологическом субстрате... При всем остром интересе современного человека к фольклору, мифу, мы все еще недостаточно представляем меру присутствия и участия фольклора в современной культуре. Во многом аналогичную роль играет в культуре язык. Взгляд на мир, запечатленный в языке, развертывается в культуре народа, как зерно в колосе. Однако в сравнении с фольклором язык выступает как еще более древняя, более глубокая и органическая для этноса моделирующая семиотическая система.
Убеждение в том, что люди видят мир по-разному сквозь призму своего родного языка, лежит в основе теории «лингвистической относительности» Э. Сепира и Б. Уорфа. Уорф стремился доказать, что различия между «среднеевропейской» (западной) культурой и иными культурными мирами (в частности, культурой североамериканских индейцев) обусловлены различиями в языках. Например, в европейских языках некоторое количество вещества невозможно назвать одним словом нужна двучленная конструкция, где одно слово указывает на количество (форму, вместилище), а второе на само вещество (содержание): стакан воды, ведро воды, лужа воды, Уорф считает, что в данном случае сам язык заставляет говорящих различать форму и содержание, таким образом навязывая им особое видение мира. По Уорфу, это обусловило такую характерную для западной культуры категорию, как оппозицию формы и содержания. В отличие от «среднеевропейского стандарта», в языке индейцев хопи названия веществ являются вместе с тем и названиями сосудов, вместилищ, различных форм, в которых эти вещества пребывают. Поэтому двучленной конструкции европейских языков здесь соответствует однословное обозначение. По Уорфу, с этим связана неактуальность оппозиции «формасубстанция» в культуре хопи. Уорф, далее, находил связь между тем, как передается объективное время в системах глагольных времен европейских языков, и такими феноменами европейской культуры, как датировка, календари,летописи, хроники, дневники, часы, далее, исчисление зарплаты по затраченному времени, измерение времени, время, как оно применяется в физике (Новое в лингвистике, вып. 1, 1960: 135168). Очевидность ньютоновских понятий пространства, времени, материи Уорф объяснял тем, что они даны «среднеевропейской» культурой и языком. Однако доказать вполне эту «удивительно красивую» гипотезу, как писал о теории лингвистической относительности Ю. Д. Апресян, не удается.
Тем не менее вопрос о степени и характере влияния языка народа на его культуру продолжает волновать человеческий ум. Высокий уровень содержательности языка, участие языка в основных познавательных процессах, тесная связь языка и различных форм общественного сознания (связь, которая в отдельных случаях кажется совершенным сплавом, как, например, в искусстве слова), вот объективная основа этих непрекращающихся поисков.
По-видимому, трудность доказательства здесь состоит в том, что влияние языка на культуру носит исключительно глубокий, внутренний и поэтому как бы скрытый характер. Аргументация и сам способ рассуждении о влиянии языка на культуру отличаются значительной абстрактностью и гипотетичностью. Например, высказывались предположения о том, что существуют определенные черты языковой структуры, которые коррелируют с определенными типами культуры и, возможно, обусловливают эти типы. Так, легкость овладения письмом, доступность восприятия любых текстов и создания новых текстов в культурах западного типа связаны с тем, что строй соответствующих языков хорошо приспособлен к абстрактному типу передачи сообщения, для которого несуществен контакт говорящего с адресатом. Грамматика здесь моделирует ситуацию написания текста. Речь строится таким образом, чтобы ее можно было понять без опоры на конкретную, непосредственно воспринимаемую ситуацию общения, она не ориентирована на конкретного адресата. Абстрактный характер передачи сообщения выражается в том, что в таких языках ослаблены грамматические категории социальной ориентации, категория вида; зато грамматически развиты категории, указывающие на внешние (временные, пространственные) координаты сообщаемого события (категория времени, лица). Восточному («традициональному») типу культуры, для которого характерно ограниченное распространение письменности, соответствует строй языка, в котором каждое предложение содержит грамматическую характеристику ситуации устного общения, где важны все слагаемые коммуникативного акта: характер контакта говорящих, их социальный статус и взаимоотношения, конкретные детали протекания действия, модальный план и актуальное членение предложения.
Высказывались также предположения о том, что обилие морфемных чередований облегчает вычленение фонем, а это способствует раннему созданию буквенного письма, которое в силу своей простоты приводит к широкому распространению письменной культуры. Отчетливость предикативной структуры предложений, что обычно связано с грамматическим господством предиката, способствует развитию метаязыковой рефлексии, стимулирующей создание грамматики. С другой стороны, жесткость структур элементарных предикативных единиц обусловливает их незначительную информативную емкость, что вызывает развитие как сложных предложений, так и формальных приемов связи отдельных предложений. Такой грамматический строй стимулирует создание риторики (Гаспаров 1978, Гаспаров 1979).
Так ли это на самом деле? Гипотезы о влиянии языка на культуру и мышление пока не перерастают в доказательные теории. Дело в том, что феномен культуры сложен. До сих пор не ясна ее структура, значимость отдельных уровней и подсистем культуры. Не создана типология культур, не поняты законы их развития. Например, мы не знаем, сколько разных слагаемых обусловили в определенной культуре феномен письма. Как сравнить и оценить силу тех разных факторов, которые сформировали некоторый данный тип письменной культуры? Что здесь весомее: тип ли грамматической структуры? или характер звуковой организации языка? или авторитет письменной традиции в соседнем государстве? или цели и характер той деятельности, для которой создавались первые письменные тексты? а, может быть, состав и характер знаковых систем, уже используемых в данном обществе? Все значимо, но в какой мере и как?
Вопрос о влиянии языка на культуру открыт. Но у нас нет иной возможности найти ответ, как строить гипотезы и проверять их фактами культурной и языковой истории народов.
2.1.6. Народы мира и языки
Старинный синкретизм значений 'язык' и 'народ' в слове язык возник еще в старославянских текстах, возможно, по аналогии с такой же семантической двуплановостью лат. lingua (Фасмер 1973: 551). Это говорит о самой тесной связи понятий „язык" и „народ" в сознании людей: один народ это те, кто говорит на одном языке, а язык это то, на чем говорит народ, он объединяет народ и отличает его от других народов. Действительно, этнический и языковой принципы группировки народонаселения во многом совпадают и взаимосвязаны. При этом оба принципа противопоставлены антропологическому (расовому). Расы объединяют людей по наследственному биологическому сходству (цвет кожи, характер волосяного покрова, строение черепа, цвет и разрез глаз, форма губ и т. п.). Язык древнее, чем расы. Становление языка и становление вида homo sapiens взаимно связаны, это происходило примерно 5040 тыс. лет назад. Разделение же человечества на расы связано с расселением племен из общей прародины человечества (Центральная или Южная Африка, по предположениям антропологов) по всей территории Земли и происходило значительно позже, под длительным влиянием климатических и географических условий. С другой стороны, современная генеалогическая группировка языков (в зависимости от степени родства языков, происходящих из общего языка-источника праязыка) также складывалась независимо от дальнейшего дробления и смешения рас. Естественно, что определенные соответствия между границами территорий, заселенных одной расой, и границами языковых семей существуют (например, на языках малайско-полинезийской семьи не говорит ни один народ евразийской (белой) расы; напротив, языки кавказской семьи не встречаются на территориях, заселенных народами негроидной (черной) и монголоидной (желтой) рас. Однако это лишь географическое совпадение принципиально разных сущностей.
Знание родного языка не передается генетически, оно зависит не от антропологических характеристик конкретного человека, но от того языкового коллектива, в котором он вырос и живет. Так, для негров США родным (материнским) языком стал английский язык. В СССР многие тысячи представителей монголоидной расы считают своим родным языком русский. Так, по данным Всесоюзной переписи населения 1979 г., свыше одного процента казахского населения Казахстана назвали своим родным языком русский. Таким образом, не существует какой-либо «антропологической» предрасположенности рас к языкам определенных семей или групп.
Совсем по-иному соотносятся между собой этническая и лингвистическая карты мира. Они не только во многом совпадают, но и существенным образом взаимно обусловлены. Дело в том, что само формирование отдельной этнической общности (этноса, или народа) связано с языковым объединением населения определенной территории. Общность языка, наряду с общностью территории, экономической жизни, известной общностью культуры и этническим самосознанием, является существенным признаком этноса. С другой стороны, некоторое языковое образование воспринимается как язык (а не как диалект или жаргон) только в том случае, если оно обслуживает отдельный народ и при этом весь данный народ.
Вместе с тем в действительности в исторической и географической реальности параллелизм между этнической и языковой общностью существует не всегда. Так, известно, что исторически первой формой этнической общности является племя. Однако обычно племени соответствует именно диалект, а не отдельный язык. Далее, нередко одна нация или народность использует не один, а несколько языков. Так, в современной Швейцарии, которая является государством одной швейцарской нации, сосуществуют четыре языка: немецкий, французский, итальянский и ретороманский. Два языка (английский и французский) используются в Канаде; два языка (французский и фламандский) в Бельгии. Народы, не образовавшие самостоятельного государства, обычно также в той или иной степени пользуются двумя языками. С другой стороны, один язык могут использовать несколько народов, в том числе в качестве официального языка в суверенных государствах. Так, английский язык обслуживает английскую и американскую нации; немецкий язык используется в Германии и в Австрии; португальский в Португалии и Бразилии; испанский в Испании и 20 государствах Латинской Америки. Три южнославянских народа сербы, черногорцы и жители Боснии и Герцеговины, образующие отдельные республики СФРЮ, говорят на одном языке сербскохорватском. Карачаево-балкарский язык используется двумя тюркскими народами: карачаевцами (образующими вместе с черкесами Карачаево-Черкесскую автономную область в Ставропольском крае РСФСР) и балкарцами (народ Кабардино-Балкарской АССР). Один язык у кабардинцев и черкесовкабардино-черкесский (иберийско-кавказская семья языков). Таким образом, ситуацию, когда один язык используется несколькими народами, нельзя считать уникальной.
Вместе с тем территориальная и государственная разобщенность, обособленность экономической и культурной жизни нетипичны для действительно единого языка. Различия в социальных условиях функционирования языка, различное языковое окружение и различия в субстрате ведут к постепенному обособлению национальных вариантов языка. При этом в чисто лингвистическом отношении различия между национальными вариантами могут быть весьма невелики меньше, чем, например, различия между литературным языком и ближайшим диалектом. Однако у таких различий иной социальный статус, нежели у диалектных особенностей: они могут ощущаться как языковые знаки национальной самостоятельности, их могут сознательно пропагандировать и поощрять. В обстановке, именно такой лингвистической идеологии создавались, например, знаменитые словари Ноя Уэбстера и его преемников. Подчеркнуто названные «An American dictionary of the English language» (1828), «An American dictionary» (1847, 1864), культивировавшие американизмы, словари Уэбстера воспитывали у американцев сознание национальной и языковой независимости от Британии.
Если этническая и государственная самостоятельность некоторого коллектива говорящих создают определенную почву для языковой обособленности, то обратное воздействие (языка на процесс этнического и государственного самоопределения) обладает значительно меньшей силой. В некоторых языках различия между территориальными диалектами настолько значительны, что жители разных земель не могут понять друг друга без помощи определенного посредникалитературного языка, или наддиалектных и межплеменных языков, пиджин-языков, или, как в Китае, без помощи письма. Такова степень различий между нижнесаксонскими и баварскими диалектами немецкого языка, закарпатскими диалектами и говорами Харьковщины украинского языка, жемайтским и аукшайтским диалектами литовского языка, северными и южными диалектами Китая, диалектами ряда кавказских языков, многих языков Африки и Океании. Однако, если при этом говорящие не перестают осознавать себя как один народ, то языковые различия сами по себе не нарушают этнического единства социума. Напротив, ближайше родственные языки, с минимальными различиями, не нарушающими взаимного понимания говорящих (как, например, румынский и молдавский, болгарский и македонский, чешский и словацкий), все же являются разными языками, если их носители осознают себя разными народами. Таким образом, внутрилингвистические критерии разграничения языка и диалекта приходят в противоречие с социолингвистическими критериями. С внутрилингвистической точки зрения различия между языком и диалектом состоят в том, что общение между носителями разных языков невозможно без языков-посредников или переводчиков, в то время как непосредственное общение носителей разных диалектов одного языка в принципе возможно. Однако более весомыми и в конечном счете решающими оказываются именно социолингвистические критерии: народ в отличие от этнографической группы сознает себя именно как отдельный и самостоятельный народ, а свою речь как отдельный и целостный язык, а не как диалект другого языка.
Следовательно, в соотношении этнических и языковых характеристик некоторых групп говорящих этнические признаки более весомы и имеют определяющее значение: этническое единство оказывается сильнее, чем языковые различия, и, наоборот, этническая обособленность нарушает языковую общность и приводит в конечном счете к дифференциации языков.
Этническое развитие в современном мире характеризуется некоторыми новыми тенденциями, которые существенно меняют традиционные представления о соотношении понятий «народ» и «язык». Во многих регионах происходит формирование этнических общностей более крупных, чем нация. Они объединяют несколько (иногда десятки) разноязычных наций и народностей. Границы наднациональных этнических общностей совпадают с границами государств или крупных регионов внутри государств. В отличие от многонациональных государств древнего мира и средних веков, таких, как, например, Римская империя или Арабский Халифат, современные многонациональные объединения характеризуются более высоким уровнем этнической, культурной и языковой интеграции. На основе государственно-политического и экономического объединения складываются черты этнической общности наднационального характера. Создаются предпосылки для укрепления социальных позиций языка-посредника, для расширения его функций в качестве средства межэтнического общения. В этническом развитии наднациональных общностей могут диалектически сочетаться противоположные процессы: наряду с формированием черт наднационального единства происходит консолидация родственных этнических групп в отдельные народности или нации и дальнейшее развитие национального своеобразия культуры отдельных народов. Таким образом, развитие многонационального коллектива, и в том числе развитие его наднациональных особенностей, может происходить не в ущерб национальному своеобразию и духовному богатству отдельных народов, но на основе совместно творимой новой истории народов. Ярким примером наднациональной этнической общности, в которой интересы наднационального коллектива гармонично сочетаются с интересами каждого отдельного народа, является советский народ.
Этнические единства наднационального типа складываются во многих регионах Азии, Африки, Латинской Америки, Океании, хотя национально-языковые проблемы здесь еще не получили решения, которое было бы приемлемо для большинства населения региона или страны. В отличие от Европы, где в результате борьбы за национальную независимость создавались государства одного или нескольких близкородственных народов (Польша, Чехословакия, Сербия, Венгрия), в Африке независимые государства возникали, как правило, в границах прежних метрополий, объединяя различные этнические и языковые группы населения. Здесь достаточно обычна следующая ситуация. Ряд племен и более мелких этнических групп говорит на практически разных, даже не всегда родственных языках. В межэтническом общении внутри региона они используют несколько языков-посредников иногда один из племенных языков региона, но чаще языки соседей. Однако, вопреки реальным языковым барьерам, племена региона характеризуются общим этническим самосознанием, имеют единое самоназвание, т. е. представляют собой один народ. Государство объединяет десятки таких внутренне разноязычных народов.
Например, в современной Нигерии используется около 210 языков (по другим данным, 250 или 300 языков), при этом многие языки распространены в соседних государствах Гане, Дагомее, Того, Нигере. В стране 19 штатов, созданных по этно-языковому признаку. Три главных языка Нигерии хауса, йоруба, ибо распадаются на десятки диалектов и языков. Однако, несмотря на этническую и языковую пестроту, на то, что крупнейшие языки Нигерии, будучи распространены за ее пределами, не являются специфически нигерийскими и, следовательно, с трудом могут служить средством этнической идентификации; несмотря на то, что идет процесс сложения новых народностей Нигерии; несмотря на сильную межэтническую рознь, в Нигерии, как и в других развивающихся странах, популярен лозунг сплочения всего народа страны: «единое государствоединая нацияединый язык». Разумеется, вопрос о едином «государственном» или «официальном» языке в Нигерии далек от решения, однако движение за этническую консолидацию в рамках государства способствует формированию черт наднациональной общности (Проблемы языковой политики 1977: 86105; Языковая политика 1977: 249280).
Таким образом, для этно-языковой ситуации в странах третьего мира характерно то, что здесь язык в известной мере перестает быть признаком этнической общности и средством этнической консолидации. С этим связана резкая асимметрия в соотношении количества языков и народов: языков значительно больше, чем народов, поскольку несколько разноязычных групп населения могут осознавать себя одним народом. На всей планете количественное соотношение языков и народов складывается в пользу языков. По данным Большой Советской Энциклопедии (3-е издание), количество языков на Земле определяется в интервале от 2,5 до 5 тыс.; количество народов около 2 тыс. При этом только 230250 языков имеют письменность и используются в массовой коммуникации (Русский язык в современном мире 1974: 56). Что касается огромных расхождений в определении количества языков на Земле (до 200%!), то они вызваны нечеткостью критериев разграничения языка и диалекта, в особенности для бесписьменных языков.
По-видимому, в дальнейшем диспропорция между количеством языков и количеством народов мира будет возрастать. Дело в том, что процессы этнической и языковой консолидации протекают с разной скоростью и не всегда взаимосвязаны. Тенденция к постоянному укрупнению этнических единиц проявляется в истории народонаселения с большей определенностью и силой, чем конвергентные явления в области языковых контактов. В первобытную эпоху, на заре цивилизации существовали многие тысячи разноязычных племен и народов. 600700 человек, занимающих пространство в 56 миль, могли составлять особую этническую общность и говорить на языке, непонятном соседям. Такую языковую картину застал в Новой Гвинее Н. Н. Миклуха-Маклай. В Австралии в XIX в. на 300 тыс. человек аборигенов приходилось 500 языков австралийской семьи (т. е. в среднем один язык на 600 человек). Сходная языковая картина открылась современным исследователям Африки. Так, к югу от Сахары насчитывается примерно 2 тыс. языков (Вопросы социальной лингвистики 1969: 136). Множественность и дробность языковых семей Африки, Океании рассматриваются в социолингвистике как наследие и вместе с тем как аналог этно-языковых ситуаций племенного строя. Сейчас народы, сбросившие колониальное иго, ускоренными темпами проходят общечеловеческий путь социального и этнического развития. В области этнической истории это путь создания все более крупных этнических объединений крупных племен, народностей, наций, наконец, формирования наднациональных этнических общностей. Однако процесс языковой интеграции более медлен, чем процесс этнического объединения. Поэтому народов мира меньше, чем разных языков, и это расхождение может увеличиваться в дальнейшем.
2.1.7. Языковые ситуации

Языковая панорама современного мира это не просто мозаика трех или пяти тысяч языков. География языков, география народов мира и политическая карта мира тесно взаимосвязаны. Социально-политическая неоднородность мира преломляется в социальном статусе языков: языки различны и по количеству говорящих на них людей, и по своим общественным функциям, по сферам использования, авторитету в своей стране и за ее пределами. Лингвистическая карта мира не знает не только четких границ между отдельными языками, но и строго дополнительного функционального распределения языков (дополнительное распределение означало бы, что два языка не могут оказаться в одной позиции, т. е. в границах одного социума). В действительности одноязычна вовсе не преобладает на земном шаре. Напротив, более обычны многоязычные языковые ситуации, когда в одном социуме сосуществуют и совместно функционируют два-три-четыре языка.
В современном мире структура языковых ситуаций усложняется. Это связано с расширением функций языкового общения и вместе с тем с дальнейшей функциональной специализацией отдельных языков. С другой стороны, цивилизация меняет отношение общества к языку, что также усложняет языковые ситуации. Для бесписьменного народа язык это только естественный фон жизни, как климат или рельеф. Для народа с развитым этническим самосознанием, с прочными традициями письменной культуры язык становится важнейшим национальным символом, предметом гордости и заботы. Поэтому сосуществование «цивилизованных» языков всегда сложнее, чем стихийное сосуществование языков бесписьменных. В цивилизованных социумах одним из факторов, формирующих языковую ситуацию, становится сознательное воздействие на язык определенных общественных сил. Естественно, что субъективное человеческое начало не упрощает общей картины.
Языковая ситуация представляет собой функциональную общность языков и вариантов языков (т. е. форм существования языковлитературного языка, территориальных диалектов, функциональных стилей, жаргонов и т. п.), обслуживающих некоторый социум (этническую общность, политико-территориальное объединение, государство). В зависимости от количества отдельных языков, используемых в некотором социуме, различают одноязычные и многоязычные ситуации. При этом структура одноязычной ситуации отнюдь не элементарна: она формируется функциональным распределением разных форм существования языка (его литературной формы, территориальных диалектов, функциональных стилей, арго и т. п.).
Языки, образующие многоязычную ситуацию, также представляют собой некоторое функциональное единство, так как в совокупности они обслуживают все виды языковой коммуникации в данном обществе городе, области, штате, государстве. Члены данного общества в той или иной мере многоязычны, при этом отдельные индивиды владеют всеми языками, составляющими языковую ситуацию. Обычно совместно функционируют два или три языка, значительно реже четыре или пять языков. Примером четырехкомпонентных ситуаций может служить ситуация в большинстве штатов Индии. В качестве средства общения между штатами здесь употребляется английский язык; в пределах штата функционирует один из языков Индии, признанный официальным; имеются местные неофициальные языки, как бесписьменные, так и письменные; наконец, в качестве языка узкой прослойки высших каст используется санскрит.
Языковые ситуации как некоторые функциональные общности языков следует отличать от совокупности всех языков, которые используются в крупных многонациональных государствах, таких, как Индия, СССР, ряд государств Африки. Например, нельзя рассматривать в качестве единой языковой ситуации использование 200 языков в Индии, так как большинство языков территориально не соприкасаются друг с другом и функционально не сосуществуют. Они принадлежат разным социумам. Естественно, что нет и людей, которые в общении могли бы использовать все языки Индии.
В зависимости от того, как соотносятся между собой функции отдельных языковых образований (т. е. языков и вариантов языков), в социолингвистике принято различать сбалансированные (равновесные) и несбалансированные языковые ситуации, Если языковые образования выполняют одинаковые общественные функции в своем социуме, то это сбалансированные языковые ситуации; в несбалансированных ситуациях состав общественных функций отдельных языков (или вариантов языков) различен (Никольский 1976: 8089).
В современном мире одноязычные сбалансированные ситуации достаточно редки. Такая ситуация означает функциональное равноправие и, следовательно, равный социальный статус всех форм существования языка. Совершенно очевидно, что литературный язык, его отдельные функциональные стили и противостоящие литературному языку территориальные диалекты и жаргоны не тождественны по своим функциям. Язык, в котором сформировалась его литературная форма, всегда представляет собой некоторую иерархию языковых подсистем, при этом его нормативный (литературный) вариант находится в вершине иерархии.
Сбалансированные одноязычные ситуации, по-видимому, были возможны в бесписьменных и раннефеодальных обществах, когда территориальные диалекты некоторого языка были равноценны по своим функциям и, следовательно, обладали равным социальным статусом, а наддиалектное койне или литературный язык (т. е. варианты языка с более высоким социальным статусом) еще не сложились.
Сбалансированные многоязычные ситуации также достаточно редки. В качестве примеров обычно указывают на ситуации в Швейцарии и Бельгии. Действительно, четыре языка Швейцарии и два языка Бельгии юридически равноправны, используются в государственном управлении, армии, суде, учебных заведениях, в массовой коммуникации. И тем не менее полная симметрия в социальном положении языков все же невозможна. Так, в Швейцарии на ретороманском языке говорит 50 тыс. человек менее 1 % населения страны. При этом в соседней Италии, где ретороманцев 400 тыс. человек, язык официально не признан, а французский, немецкий, итальянский языки это государственные языки крупных европейских держав, признанные языки межнационального и международного общения. Естественно, что социальный статус ретороманского языка фактически не может быть равным положению остальных языков Швейцарии.
В Бельгии фламандский (нидерландский) язык численно преобладает (фламандцев 5,5 млн., франкоязычное население 4 млн.). Однако в силу большей социальной активности франкоязычного населения Бельгии, а также в силу более высокого международного авторитета соседнего французского языка равновесность ситуации постепенно смещается в пользу французского языка.
Редкость и неустойчивость относительно сбалансированного двуязычия объясняется не только тем, что полной симметрии в социально-этнических условиях сосуществования двух языков в одном обществе практически не бывает. Дело еще и в психолингвистических закономерностях двуязычия, а также речевого поведения двуязычного индивида. Сбалансированная двуязычная ситуация была бы возможна в том случае, если бы большинство членов некоторого социума владели бы полностью обоими языками, использовали их в любых речевых ситуациях, с легкостью переключались с одного языка на другой, не смешивая при этом системы разных языков. Однако, по мнению таких крупных языковедов, как А. Мартине, Б. Гавранек, Э. Хауген, полное и автономное (без смешения языков) владение двумя языками превышает психические возможности обычного человека (Новое в лингвистике, вып. 6, 1972: 8485, 100, 6263). В его языковом сознании отдельные черты неродного языка ошибочно уподобляются строю родного языка. Происходит интерференция двух языковых систем, т. е. их частичное отождествление н смешение, что приводит к ошибкам в речи (иногда на одном, иногда на обоих языках). Интерференция языковых систем в сознании двуязычных индивидов представляет собой психолингвистический аналог процессу смешения языков в надындивидуальном аспекте. Таким образом, массовое двуязычие не может быть полным, автономным и продолжительным.
Далее, говоря о реальности сбалансированного двуязычия, следует учитывать также и социолингвистический аспект проблемы. В той психологической программе, которая определяет речевое поведение двуязычного индивида, два языка не могут быть функционально тождественны. Например, в семейном общении обычно преобладает один язык, хотя все члены семьи могут в принципе хорошо владеть двумя языками данного двуязычного социума. Естественно, уже одно это обстоятельство (то, что для каждого говорящего один из двух языков связан с семьей в большей мере) смещает психологическое равновесие языков в их сознании. В речевой практике двуязычного индивида за пределами семейного общения также наблюдается тенденция к дифференцированному выбору языка в зависимости от ситуации общения, темы, собеседника. Так происходит функциональная специализация двух языков на уровне индивидуальной речи. Применительно ко всему двуязычному социуму это означает тенденцию к функциональному разграничению языков. Следовательно, при массовом относительно полном двуязычии использование двух разных языков в тождественных ситуациях и функциях оказывается избыточным и функционально не оправданным. Так возникает более обычная неравновесная, несбалансированная языковая ситуация.
Несбалансированные многоязычные ситуации (двух-, трех-, четырехкомпонентные) сложились во многих республиках, краях и областях нашей страны.
В качестве примера рассмотрим ситуацию в Литовской ССР. Население Литвы составляют литовцы (80°/о), русские, поляки, латыши, белорусы, немцы, евреи, караимы (тюркоязычная народность, переселенная в XIV в. литовскими князьями из Крыма; живут на Украине, в Литве и Польше), украинцы, цыгане, татары. На территории Литвы представлены языки всех этнических групп населения республики. Значительная часть населения Литвы двуязычна. Типы двуязычия соответствуют этническому составу населения: литовско-русское двуязычие, литовско-латышское и т. д. Некоторые районы Литвы представляют собой своеобразные «котлы языков». Здесь издавна сосуществуют три, четыре и даже пять языков. Так, на юго-востоке республики многие жители старшего поколения свободно владеют литовским, белорусским, польским, русским языками, а на северо-востоке литовским, латышским, белорусским, польским, русским языками (Проблемы двуязычия 1972: 156160).
Основные языки Литвы это литовский, русский и польский, при, этом ведущую роль играет литовский язык. Это язык повседневного общения литовцев, язык среднего н высшего образования, науки, культуры, массовой коммуникации, суда, делопроизводства, официальной переписки в пределах Литовской ССР. Об удельном весе коммуникации на литовском языке в ключевых областях образования и культуры позволяют судить статистические данные, приводимые в книге Ю. Д. Дешериева «Закономерности развития литературных языков народов СССР в советскую эпоху» (М.: Наука, 1976.432 с.). В 1967/68 учебном году в средних школах республики (510 классы) на литовском языке обучалось 224 тыс., на русском 33,9 тыс., на польском 11,4 тыс. школьников. В 1970 г. из 14,6 млн. книг, изданных в Литве, тираж книг на литовском языке составил 12 млн. В 1967 г. при общем тираже газет 314 млн. экземпляров на литовском языке было выпущено 268 млн. экземпляров. Таким образом, доля печатной продукции на литовском языке (8889%) несколько даже превышает удельный вес литовцев во всем населении республики (что естественно, так как часть изданий на русском и польском языках, поступающих в Литву, издана за пределами республики).
Русский язык занимает значительное место в жизни Литвы. В республике есть школы и отделения в вузах с обучением на русском языке. На русском языке выходит ряд периодических изданий, довольно значительная литература, работает театр. Фильмы литовской киностудии демонстрируются на литовском языке, с субтитрами на русском; фильмы остальных студий на русском языке, с субтитрами на литовском. Функции русского языка в Литве несколько шире, чем в ряде других союзных республик. Так, по данным Ю. Д. Дешериева, в Литовской ССР литовцы получают высшее образование на двух языкахлитовском и русском, в то время как на Украине, в Латвии, Эстонии основным языком высшего образования украинцев, латышей и эстонцев является один национальный язык соответствующей республики. В Литве два основных языка радиовещания и телевидения литовский и русский; на Украине, в Грузии, Азербайджане, Армении, Туркмении, Эстонии один основной язык национальный язык республики.
Русский язык в Литве, как и в других национальных республиках, это не просто и не только язык русского населения республики. Прежде всего это язык, с помощью которого народ союзной республики включается в жизнь братского союза всех советских народов. В этом состоит своеобразие социального статуса русского языка во всех союзных республиках (помимо РСФСР, где в среде русского населения русский язык, естественно, используется во всех общественных функциях).
Выдвижение русского языка в качестве средства межнационального общения народов СССР обусловлено глубокими социально-историческими причинами. В этой социальной функции русский язык незаменим. Язык братства и содружества всех советских народов, русский язык скрепляет монолитность советского общества. Вместе с тем для народов Советского Союза русский язык выступает как важнейшее средство овладения достижениями мировой науки и культуры. Русский язык является основным языком науки в СССР. На русском языке создается 2730% печатной продукции мира. Знание русского языка открывает доступ к 5060 % мировой печатной продукции, т. е. продукции, созданной на русском языке, переведенной на него или изложенной на нем (Костомаров 1972). По данным ЮНЕСКО, русский язык устойчиво занимает первое место в мире по количеству переведенных на него книг.
Социальная значимость русского языка в жизни народов СССР обусловливает развитие национально-русского двуязычия. Распространение двуязычия связано с расширением социально-экономического взаимодействия союзных республик, с ростом городского населения, развитием образования и культуры. О степени двуязычности нерусского населения национальных республик говорят результаты Всесоюзной переписи 1979 г. В программе Переписи вопросы о языке были сформулированы так: «Родной язык. Указать также другой язык народов СССР, которым свободно владеет». Вот некоторые данные: по результатам опроса, русским языком свободно владеют 68,9 % татар, 64,8 % чувашей, 57 % белорусов, 56,7 % латышей, 52,3 % казахов, 49,8 % украинцев, 52,1 % литовцев, 49,3 % узбеков. При этом следует иметь в виду, что масштабы реального двуязычия шире, чем это фиксирует Перепись. Люди по-разному понимают, что значит «свободно владеть языком». Чем шире в определенном районе распространено двуязычие, тем скромнее оценивают говорящие меру своего владения вторым языком. Специальные исследования в ходе Переписи 1959 г. показали, что практически русским языком владеют 100 % белорусов, 78,6 % литовцев, 53,6 % эстонцев (Губогло 1970: 36). В 1970 г. 42 млн. человек нерусского населения СССР свободно владели русским языком, в 1979 г. уже 61,3 млн. человек.
Распространенность двуязычия это во многом итоговый показатель. Он складывается под влиянием ряда условий, в совокупности характеризующих данный этно-языковой контакт. Степень двуязычности населения зависит от таких факторов, как социальная структура данного общества, в том числе социальный состав каждой этнической группы; динамика социально-экономических отношений в обществе; численное соотношение разноязычных групп населения в данном регионе, их территориальное распределение и хронологическая продолжительность контактов. Характерно при этом, что распространение двуязычия не зависит от генетической близости языков. Так, среди некоторых тюрко-язычных народов (татары, чуваши), народов финно-угорской группы (карелы, мордва, удмурты, марийцы) национально-русское двуязычие распространено в большей мере, чем среди украинцев и белорусов.
Таким образом, национально-русское двуязычие (или многоязычие) в союзных и автономных республиках, национальных округах и областях СССР носит несбалансированный характер. Национальный и русский языки различаются объектом той коммуникации, которая на них ведется, и рядом общественных функций. Объем коммуникации, осуществляемой на национальном языке, в целом пропорционален количеству населения, для которого данный язык является родным. Во всех союзных республиках национальный язык республики занимает ведущее положение. При этом наряду с национальным языком во многих областях общественной жизни используется и русский язык в качестве языка межнационального общения народов СССР, а также как язык русского населения союзных республик.
Разнообразие языковых ситуаций на Земле бесконечно. В каждой республике нашей страны, в каждом штате Индии, каждом государстве Африки или Латинской Америки сложились свои, во многом неповторимые социальные, культурные и этнические. условия сосуществования разных языков. Есть регионы, где в качестве языка межэтнического общения используется язык национального меньшинства например, суахили в Танзании, малайский язык в Индонезии. В ряде стран функции межэтнического общения выполняет (или выполнял) заимствованный язык например, латынь в Западной Европе в средние века, арабский в Средней Азии и Иране в VIIIХ вв., классический китайский (вэньянь) в Японии, Вьетнаме, Корее. Во многих государствах, освободившихся от колониальной зависимости, в качестве средства межэтнического общения используются языки бывших метрополий. Так, английский язык признан официальным языком Гамбии, Ганы, Кении, Нигерии, Папуа Новой Гвинеи; французский Габона, Заира, Конго, Мали, Нигера, Того; португальский Анголы, Гвинеи-Бисау, Мозамбика. В ряде стран «третьего мира» функционирует два официальных языка: например, в Кении английский и французский; в Танзании, Уганде английский и суахили; в Пакистане урду и английский; в Индии хинди и английский (при этом по индийской Конституции английский считается «временным» официальным языком). Есть государства, где двум языкам-посредникам приписан разный общественный статус: один считается «национальным» языком, другой «официальным». Например, в Мавритании статус «национального» языка принадлежит арабскому, а «официальным» языком признан французский.
В некоторых регионах для целей межэтнического общения используются так называемые пиджин-языки (пиджнн-инглиш, лингва-франка, бичламар, «португальский пиджин» и др.). Это гибридные языки, которые складывались в странах Дальнего Востока, Океании, Западной Африки, Латинской Америки в ходе торговых контактов белого и цветного населения (отсюда их общее название: pidgin от искаженного англ. business). Процесс сложения пиджин-языков отличается от обычного языкового смешения, во-первых, своей интенсивностью и, во-вторых, своеобразной односторонностью в использовании языкового материала контактирующих языков: у пиджин-языков местная грамматика и английская (или французская, португальская и т. д.) лексика, фонетически и морфологически приспособленная к строю местного языка. Для пиджин-языков характерна функциональная ограниченность: они используются только для целей межэтнического общения и ни для одной этнической группы не являются родным языком. Однако некоторые из пиджин-языков расширяют свои общественные функции. В связи с тем что в ряде регионов консолидация племен и народностей опережает процесс естественного сложения надплеменных языков, пиджин-языки становятся основным языком новых этнических общностей. Для молодого поколения этноса пиджин-язык оказывается, таким образом, родным языком. Пиджин, ставший родным для определенного этноса, называется креольским языком. Примерами креолизнрованных пиджин-языков, выступающих в качестве- официальных или этнически значимых языков, могут служить возникшие на английской основе языки Папуа Новой Гвинеи хири-моту и токписин; язык крио в Сьерра-Леоне; язык сранатонга в южноамериканской республике Суринаме. Креольские языки на французской основе сложились на Гаити и в Мартинике, на португальской основе на островах Зеленого Мыса и острове Кюрасао, на испанской основе на Филиппинах.
В многоязычных социумах исключительно разнообразны функциональные взаимоотношения языков. Иногда они напоминают распределение функциональных стилей в одноязычных ситуациях, иногда носят даже более тонкий характер. Например, в школах Ганы, где преподавание ведется на английском языке и одном из местных языков, теоретические курсы по естествознанию и технике читаются на английском, а во время опытов и разъяснении используется местный язык (Исмагилова 1973: 312). В Парагвае, где в качестве официального языка принят испанский и вместе с тем распространен индейский язык гуарани, выбор языка в конкретной коммуникативной ситуации зависит от обстановки, темы, степени непринужденности общения. Исследователи приводят примеры того, как мужчины, ухаживая за женщинами, говорят по-испански, а женившись, переходят на гуарани (Новое в лингвистике, вып. 7, 1975: 347).
Одним из частных случаев несбалансированного двуязычия является диглоссия (греч. di два, glossа язык). Своеобразие диглоссии, раскрытое в работах Ч. Фергюсона, Дж. Фишмана, Б. А. Успенского, состоит в том, что функциональное распределение двух языков в некотором социуме не связано с этнической структурой социума. Если в обычных случаях несбалансированного двуязычия выбор языка в конкретной ситуации определяется этнической принадлежностью коммуникантов, степенью их владения языком и в тождественных социальных условиях принципиально возможно использование любого из двух языков, то при диглоссии выбор языка диктуется исключительно типом коммуникативной ситуации и не зависит от этно-языковой принадлежности коммуникантов.
Диглоссную ситуацию могут образовывать как родственные, так и неродственные языки. Например, диглоссия в допетровской Руси была обусловлена сосуществованием родственных языковых образований двух типов литературных языков: книжно-славянского, тесно связанного с традициями церковнославянской письменности, и народно-литературного (Виноградов 1978: 65151).
Многовековая диглоссная ситуация в Греции была сформирована также генетически близкими языковыми образованиями. Это было сосуществование двух письменных новогреческих языков: языка, возникшего в начале новой эры в результате подражания древнегреческим классикам VIV вв. до н. э., и литературного языка более поздней поры, свободного от архаизирующих установок (Логачев 1979).
Диглоссия характерна для большинства арабских стран. Единый литературный язык арабов, восходящий к литературному арабскому языку VII в., является языком книжно-письменной
кулыуры, науки, религии, высшего и отчасти среднего образования. В повседневном непринужденном общении, в неофициальных программах радио и телевидения, в начальной школе используются многочисленные и далеко разошедшиеся диалекты разговорного арабского языка. Будучи основным языком ислама (наряду с персидским и урду), литературный арабский язык распространен также в неарабских мусульманских странах Африки (Сенегал, Гвинея, Мали, Нигерия, Нигер, Республика Чад). Это приводит к диглоссии генеалогически далеких языков: африканских языков народностей волоф, хауса, фульбе, диола, тукуле, малинке и др., с одной стороны, и литературного арабского, с другой. (Заметим, что в тех неарабских странах Африки, где распространен ислам, языковая ситуация носит особо сложный характер: диглоссия африканских и культового арабского языков сочетается здесь с многоязычием, которое образуется совместным функционированием двух-трех местных языков и европейского языка французского или английского в качестве официального государственного языка и языка межэтнических контактов.)
Для диглоссии характерна функциональная иерархия языков. Ситуации и сферы их употребления строго разграничены, при этом ситуации, требующие книжно-письменного языка, социально престижны. Лишь этот язык признается обществом «правильным», образцовым. Овладеть им можно только путем специального школьного обучения, поскольку книжно-письменный язык не допускается в повседневном обиходе и, следовательно, не может быть усвоен естественным путем от матери, в семейно-бытовом общении. Престижность деятельности, требующей книжно-письменного языка, его статус единственного «правильного» языка, а также искусственный характер овладения книжно-письменным языком обусловливают его высокий авторитет в диглоссных социумах.
В заключение следует подчеркнуть социологическую значимость понятия «языковая ситуация». Социальные параметры языковой ситуации это не только следствие или отражение социально-этнического и культурного уклада определенного общества. Языковая ситуация это неотъемлемая часть той социальной действительности, которая составляет жизнь общества. Поэтому, наряду с лингвистическими аспектами проблемы (языковая ситуация как лингвистический феномен, т. е. структурное взаимодействие и функциональное распределение разных языков), правомерен и существен иной, социологический подход к языковым ситуациям: языковая ситуация в качестве одной из характеристик общества. Характер языковой ситуации позволяет судить о степени этно-языковой интегрированности определенного общества, о языковой структуре происходящих в нем коммуникативных процессов.
Если говорить о совокупной языковой ситуации, сложившейся на земном шаре, то она также содержит в себе некоторые существенные характеристики современного мира. С одной стороны, многие сотни языков разделили человечество на отдельные языковые коллективы. Однако это не означает языковой изоляции народов. Двуязычие прежде всего за счет территорий со смешанным этническим составом населения и зон этно-языкового пограничья преобладает на земном шаре. Двуязычны сотни миллионов людей. Далее, во всем мире возрастает объем коммуникации на языках широкого международного общения английском, русском, арабском, французском, испанском, немецком. По интенсивности использования в качестве средства межнационального общения современные мировые языки намного превосходят международные языки древности и средних веков вэньянь, санскрит, латынь, классический арабский, церковнославянский. Мировые языки поднимают межэтническое общение народов на новый уровень: они связывают не только ближайших соседей, но и народы, отделенные друг от друга многими границами. Важно также то, что мировые языки все чаще выступают как средство наднационального общения (в тех случаях, когда язык не является родным для обоих коммуникантов например, в ситуации общения на русском языке венгра и серба или литовца и узбека). В этом можно видеть предпосылки и прообраз наднационального и надъязыкового объединения человечества в будущем «едином человечьем общежитье».
Таким образом, в современном мире расширяются социальные функции и распространенность двуязычия, что связано с общим возрастанием значимости языка в жизни общества. Распределение между двумя языками сфер и функций общения в пределах социума делает двуязычие функционально оправданным. Это способствует длительному в течение веков сохранению двуязычия. Поэтому наиболее распространены в мире именно двуязычные ситуации.
Развитие культуры, науки, образования способствует сохранению .двуязычия. Дело в том, что по мере общественного прогресса возрастает социальная и культурная значимость всех языков: и языков широкого международного и межнационального общения, и языков, на которых говорит несколько тысяч человек. Сложение письменной традиции на языке народа, развитие образования, приобщение народа к общечеловеческой культуре и в том числе внесение им своего вклада в общечеловеческую культуру все это повышает этническое самосознание народа. Народ с развитым самосознанием дорожит своей этнической индивидуальностью, неповторимостью своей истории и культуры, своеобразием национальных характеров. В таком народе высок престиж родного языка. В нем видят важнейшее достояние народа, отражение истории и народного духа. Поэтому для народа с развитым самосознанием невозможен бездумный отказ от родного языка, как бывало в дописьменные времена.
Таким образом, двуязычие (и многоязычие) все шире распространяется в современном мире. При этом совместное функционирование разных языков в одном социуме характеризуется противоречивыми тенденциями. С одной стороны, возрастает объем коммуникации на каждом языке, расширяются их социальные функции. Однако, с другой стороны, идет процесс, аналогичный стилистической дифференциации языка в одноязычной ситуации: происходит углубление социолингвистической (функциональной) специализации языков. Функциональная координированность языков, отношения взаимной функциональной дополнительности в рамках социума способствуют превращению двуязычия в единую функциональную систему, что обусловливает функциональную целесообразность и поэтому устойчивость двуязычных ситуаций.
2.1.8. Национально-языковая политика
Под национально-языковой политикой понимают воздействие общества в многонациональном и / или многоязычном государстве на функциональные взаимоотношения между отдельными языками. Это воздействие осуществляют, во-первых, государство и его компетентные органы и, во-вторых, различные общественные институты и организации, например такие, как политические партии, ассоциации писателей и журналистов, профессиональные объединения учителей, клубы ученых, религиозные организации, различные добровольные «общества содействия» или «общества ревнителей родного языка» и т. п. При этом далеко не всегда государство и общественные организации стремятся к одним и тем же идеалам в национально-языковых отношениях.
Национально-языковая политика это часть более широкого социолингвистического явления языковой политики. Понятие языковой политики охватывает всю практику сознательного регулирования стихийных языковых процессов, как в многоязычных, так и в одноязычных обществах (Никольский 1976: 112). Однако область национально-языковой политики это важнейшая составляющая языковой политики. Здесь возможности сознательного воздействия общества на развитие языка проявляются наиболее полно и ярко.
С другой стороны, национально-языковая политика представляет собой неотъемлемую часть более широкого социально-политического явления национальной политики, проводимой в данном обществе. Национальная политика, как и государственная политика в целом, выражает коренные интересы господствующего класса в классовом обществе, а в социалистическом обществе интересы трудящихся. Направленность национально-языковой политики соответствует общему политическому курсу государства, поскольку социальный прогресс и справедливое решение национально-языковых вопросов тесно связаны и взаимно обусловлены. Так, демократизм и прогрессивность общеполитического курса государства не могут уживаться с шовинизмом и антидемократизмом в области национально-языковой политики. И напротив, демократическая и интернационалистская национально-языковая политика, предполагающая равноправие народов и языков, предоставление каждому народу широких и реальных возможностей для национального развития, немыслима в условиях реакционных и тоталитарных режимов.
Национально-языковая политика опирается на определенное теоретическое и идеологическое обоснование. Каждое государство, общественный класс, партия исходят из определенной концепции по национальному вопр-осу, т. е. из своего понимания того, что такое народ, нация, народность; как связаны нация и язык, культура, государство, религия; как соотносятся национальное и общечеловеческое, национальное и классовое в культуре, политике, идеологии; в чем заключаются прогресс и справедливость в национальных отношениях.
Успешная национально-языковая политика невозможна без научно обоснованной программы по национальному вопросу. Теоретические принципы ленинской национальной политики были выработаны на основе пролетарского интернационализма, в борьбе против великодержавного шовинизма и мелкобуржуазного национализма. Уже к первой русской революции большевики шли с подлинно демократической и радикальной программой по национальному вопросу. В царской России, этой тюрьме народов, большевики провозгласили, что будут бороться за полное равенство наций и народностей, за право наций на самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства. Вместе с тем большевики не считали, что наилучшим решением национального вопроса в России было бы действительное разделение народов России на отдельные государства. Классовая солидарность сильнее, весомее национального единства и национальных различий. Отстаивая безусловное право каждого народа решать свою судьбу и в том числе создать самостоятельное государство, большевики вместе с тем допускали, что выделение в самостоятельное государство не всегда может отвечать интересам народа. Напротив, в силу конкретных исторических условий, определенный народ может быть заинтересован именно в государственном объединении с другими народами. Создание каждым народом своего отдельного государства это по своей сути европейский буржуазно-демократический идеал. Социалистическое движение идет значительно дальше, стремясь к высшей социальной справедливости, которая создает условия для подлинно демократического решения национального вопроса. Глубоко научная концепция наций и национальных отношений, выработанная партией большевиков, явилась необходимой теоретической основой ленинской национальной политики в СССР.
Между тем в практике национально-языкового строительства в странах Азии и Африки известно немало тупиков, к которым привели ложные теоретические установки. Так, в ряде афро-азиатских стран ошибочное отождествление нации и государства привело к ущемлению национальных интересов малых народов. В некоторых странах, где ислам является господствующей религией, ошибочно отождествляют национальную и религиозную принадлежность. Это приводит к игнорированию существующих национальных различий. Так, Мусульманская Лига Пакистана объявила все мусульманское население страны единой нацией, а урду мусульманским национальным языком. Однако фактически Пакистан остается разноязычной и разнонациональной страной (основные народы пенджабцы, синдхи, пуштуны, белуджи). Урду, который является родным только для 5 % населения Пакистана, не в состоянии выполнить функции языка межнационального общения и все более оттесняется английским языком.
Государство обладает большими возможностями воздействия на языковую ситуацию. В его распоряжении идеологические, законодательные, административно-организационные, финансово-экономические рычаги. При всем разнообразии форм и методов национально-языковой политики сам принцип воздействия на многоязычную ситуацию состоит в том, что государство определяет социальный статус и социальные функции отдельных языков.
Общие принципы функционального взаимоотношения языков закреплены в законодательном порядке. Так, абсолютное равноправие всех без исключения языков Советского Союза охраняется основным законом нашего государства Конституцией СССР. Советские законы гарантируют полную свободу для каждого гражданина СССР говорить, воспитывать и обучать своих детей на любом языке, не допуская никаких привилегий, ограничений или принуждений в употреблении тех или иных языков. В СССР нет государственного языка. В. И. Ленин еще в 1914 г. решительно предостерегал от введения в многонациональной стране государственного, т. е. обязательного, языка. Объявление русского языка государственным было бы грубой политической ошибкой, способной только оттолкнуть народы от русского языка. В статье «Нужен ли обязательный государственный язык?» В. И. Ленин, отвечая либералам, писал:
«Мы лучше вас знаем, что язык Тургенева, Толстого, Добролюбова, Чернышевского велик и могуч... И мы, разумеется, стоим за то, чтобы каждый житель России имел возможность научиться великому русскому языку.
Мы не хотим только одного: элемента принудительности. Мы не хотим загонять в рай дубиной. Ибо, сколько красивых фраз о «культуре» вы ни сказали бы, обязательный государственный язык сопряжен с принуждением, вколачиванием» (Ленин. Полн. собр. соч., т. 24: 294295).
Вместе с тем естественно, что в многонациональной стране объективно нужен язык межнационального общения. В СССР всем ходом истории в качестве языка межнационального общения был выдвинут русский язык. Однако это не государственный язык. Не являются государственными языками также языки народов, давших названия союзным республикам. Обращение к русскому языку как к языку межнационального общения народов СССР происходит абсолютно добровольно. Статус языка межнационального общения не означает никаких правовых преимуществ для русского языка. Именно юридическое равноправие языков СССР в сочетании с полной добровольностью обращения к русскому языку укрепляет его моральный авторитет. Все это вызывает естественное стремление граждан нашей страны знать русский язык. Таким образом, законодательство СССР не только обеспечивает свободное развитие языков всех народов СССР, но и объективно способствует расширению возможностей межнационального общения.
Опыт национально-языковой политики в различных странах мира показывает, как много значат юридическое равноправие всех языков в многонациональном государстве, свобода и добрая воля в принятии определенного языка в качестве средства межнационального общения. Такой язык в современном многоязычном государстве безусловно необходим, однако его внедрение «сверху», государственными органами, а также создание юридических преимуществ «государственному» языку (что возможно лишь в ущерб остальным языкам многоязычной страны) все это сеет рознь и недоверие народов, в конечном счете мешает межнациональному общению.
Именно так произошло в Индии. В Конституции 1949 г. хинди (язык самой крупной этнической общности, составляющей, однако, менее четверти всего населения) был объявлен государственным языком республики. Английский язык, который фактически используется как средство межэтнического общения народов Индии, а также как язык высшей школы и государственной администрации, в Конституции был признан временным официальным языком, который должен был применяться в течение 15 лет. После этого срока правительство Индии надеялось превратить хинди в единственный официальный язык страны. Специальная статья Конституции обязывала Центральное правительство Индии всячески содействовать распространению хинди. Были созданы крупные организации по пропаганде хинди, получавшие значительную материальную поддержку государства. Хинди был объявлен официальным языком ряда хиндиязычных штатов, на хинди создавалась новая терминология, звучало Всеиндийское радио. Однако форсированное государственное внедрение хинди вызвало протест нехиндиязычного населения страны. В 1965 г., когда истек срок временного использования английского языка и хинди должен был стать единственным официальным языком страны, в ряде нехиндиязычных штатов произошли серьезные антихиндийские волнения с требованиями сохранить английский язык. Правительство Индии было вынуждено приостановить введение хинди в качестве фактического официального языка и дать заверения в том, что английский язык будет употребляться до тех пор, пока хотя бы один из штатов страны будет настаивать на его употреблении (Вопросы социальной лингвистики 1969: 178179). Таким образом, объявление хинди государственным языком страны не привело к сплочению народов Индии.
Острота этно-языковых проблем во многих странах «третьего мира» говорит о том, что национально-языковая политика не всегда приводит к желаемым, планируемым результатам. Обычно это связано с определенными упущениями и ошибками в планировании языковой политики. Сложившаяся языковая ситуация, социальный статус отдельных языков, объем их коммуникативных функций это всегда результат действия многих факторов, и все это важно взвесить, учесть при языковом планировании. Разумеется, это трудная задача учесть все: вековые традиции совместно живущих народов и новые тенденции этнического развития во всем мире, социально-экономическую обстановку и уровень народного образования, силу религиозных убеждений и разветвленность каналов массовой коммуникации, остроту классовых противоречий и общечеловеческую психологию. Однако ошибки в национально-языковой политике только дискредитируют самое идею разумного воздействия общества на языковую ситуацию. Близорукие, негибкие, чрезмерно прямолинейные меры опасны не менее, чем неприкрытый шовинизм. Они способны вызвать языковой хаос, раздуть этнические различия в межнациональный конфликт, в конечном счете серьезно помешать взаимопониманию народов.
При всей важности программных и законодательных мер в области национально-языковой политики все же решающее значение имеет деятельность государства по их осуществлению. В истории национально-языковых отношений известны факты, когда декларированное равноправие языков и народов оставалось равноправием лишь на бумаге.
Так, в Австро-Венгрии Конституция 1867 г. формально признавала равноправие всех народов и языков монархии. Однако только Австрия и Венгрия обладали суверенитетом. Для чехов же, словаков, поляков, украинцев, сербов, хорватов, словенцев, румын, итальянцев Австро-Венгрия была тюрьмой народов.
В нашей стране программа партии по национальному вопросу начала осуществляться уже в первые месяцы Советской власти.
В декабре 1917 г. В. И. Ленин подписал декрет о предоставлении независимости Финляндии. В августе 1918 г. Советское правительство приняло подписанный Лениным декрет об отказе от договоров и актов, заключенных правительством бывшей Российской империи о разделах Польши. Этот документ создавал твердые юридические и политические основания для независимости Польши. В сентябре 1919 г. по инициативе РСФСР был подписан мирный договор с Литвой. Советская Россия признавала независимость Литвы. В 1920 г. были подписаны мирные договоры с Латвией и Эстонией. Так Октябрьская революция позволила на деле осуществить право наций на самоопределение и образование самостоятельного государства.
В начале века министр народного просвещения царской России Делянов писал в официальной переписке: «Все туземные языки должны стать перед русским языком в равномерное подчиненное положение». Журнал Ученого комитета Министерства народного просвещения так разъяснял позицию царского правительства по отношению к нерусским народам и их языкам: «Евангелие на чувашском наречии, но русскими буквами... вместе со сборником поучений должны быть единственными книгами на этом наречии, появление и распространение которых может быть желательно для русского правительства...» Щит. по кн.: Исаев 1979: 2930).
Победа Октябрьской революции принесла именно то, чего так боялся царизм: «утверждение письменностью» более 50 языков, школьное образование на языках «инородцев», в том числе на языках, прежде бесписьменных, и в результате самоопределение многих народов Советского Союза. Бурное языковое строительство в 2030-х гг. потребовало огромной научно-исследовательской, организационной и практической работы, больших материальных затрат.
В целях демократизации письменности арабская графика тюркских, ираноязычных и некоторых кавказских народов Советского Союза была заменена латинским алфавитом. В странах арабского письма еще в XIX в. ширилось движение за реформу графики. В его основе лежало стремление выйти из замкнутого мира феодальной исламской культуры, присоединиться к новой европейской культуре. Арабская графика была заменена латинской в Албании, Индонезии, Турции, на Филиппинах, при этом характерно, что всюду латинизация письменности могла осуществиться только на гребне мощного общедемократического движения. Латинизацию письменностей народов нашей страны в 30-х гг. называли «революцией» на Востоке». Она открыла миллионам людей доступ к книге, к письменной культуре.
Кодификация норм новых литературных языков потребовала определения их диалектных баз. Были составлены своды орфографических правил, изданы словари, грамматики, учебники, разработаны программы обучения на родных языках. Широко велось терминологическое строительство на языках народов СССР.
В 19371940 гг. народы Средней Азии, Поволжья, Дагестана, Азербайджана перешли на русскую графическую основу. Целесообразность принятия русского алфавита была обусловлена успехами социалистического строительства и ленинской национальной политики, становлением новой исторической общности советских людей, значительным распространением русского языка в качестве средства межнационального общения.
Таким образом, возможности воздействия государства на языковую ситуацию достаточно велики. Они основаны на том, что государство в состоянии контролировать социальный статус и социальные функции отдельных языков и изменять их в нужном направлении. Чем шире и свободнее используется язык в своем социуме, тем более благоприятны условия для его развития и совершенствования, тем выше его общественный авторитет. Напротив, узость (или сужение) социальных функций языка (например, юридический или фактический запрет использования определенного языка в средней или высшей школе, в системе массовой коммуникации, в литературе, государственных учреждениях) обедняет коммуникативные возможности языка, обрекает язык на застой и оскудение и в конечном счете осложняет жизнь общества.
2.1.9. Вопрос о возможности сознательного воздействия общества на развитие языка
Нет сомнений в том, что язык развивается в ответ на потребности общества. Иное деловопрос о том, насколько сознательно общество воздействует на язык и насколько удается то, что планируется.
Беспокойный человеческий ум не раз останавливался перед видимым несовершенством языка. Нередко это несовершенство усматривали в самом разноязычии народов. Еще с библейских времен разноязычие воспринималось как божья кара. Мечта о едином общечеловеческом языке побуждала конструировать искусственные языки. За последние 300 лет было предложено около 600 проектов таких языков, однако даже самый совершенный из них эсперанто не становится общечеловеческим языком или вторым языком каждого человека.
Рационалистический картезианский XVII в. не устраивала видимая алогичность естественных языков их избыточность и многозначность, размытость и непрямолинейность границ между языковыми сущностями. На этой почве возникали идеи искусственных формализованных языков науки. Все же проекты логико-математических языков ф. Бэкона, Р. Декарта, Г. Лейбница оставались целиком теоретическими построениями, опередившими свой век. Тем не менее идеи искусственного логического языка «орудия разума» не погибли. В XX в. они реализовались в математических языках программирования, в искусственных информационных языках. Следует, однако, видеть, что все это хотя и нужные человеку языки, но не человеческие естественные языки.
Нередко несовершенство языка видели в его недостаточной выразительности, гибкости, красоте. В любом обществе, сколько веков существует в нем литература и представления о «правильном» языке, столько не смолкают разговоры о «порче» языка. Правда, сами представления о «правильности» и «порче» языка менялись. Менялся и профессиональный круг тех людей, которые замечали «порчу» и стремились каким-то образом «защитить» язык.
Между тем сама возможность сознательной «защиты», или «реформирования», или «исправления» языка вызывала и вызывает во многом скептические оценки языковедов. Действительно, сознательное воздействие на язык означает конфронтацию противоположных начал: во-первых, сознательного и неосознанного (полубессознательного); во-вторых, индивидуального и общественного (коллективного). В состоянии ли индивид (или группа индивидов) изменить полубессознательные языковые привычки всего коллектива говорящих и тем самым изменить язык? Если это возможно, то в какой степени? Какие уровни и подсистемы языка в наибольшей мере доступны сознательному воздействию общества? Чтобы ответить на эти вопросы, рассмотрим некоторые факты такого воздействия.
Прежде всего следует заметить, что не всякое активное отношение людей к своему языку в действительности представляет собой воздействие именно на язык. Например, табу в архаических социумах, строго говоря, это воздействие не на язык, а попытка воздействия на явления действительности, стоящие за языком (воздействие на зверя, болезнь, опасность, божество). Это магия при помощи слова. Цели табу лежат вне языка, язык здесь только средство. Однако реальные и, разумеется, непредвиденные последствия табуирования (уход из словаря запрещенных слов, быстрое обновление табуированной лексики) весьма значимы для языка. Культивирование различий между мужской и женской речью в архаических социумах, сознательное сохранение обособленности книжно-письменного языка от обиходного в ранние времена письменных традиций все это тоже отголоски магического использования языка в качестве средства воздействия на внеязыковой мир. Однако, как и в случае с табу, попытки воздействия на внешний мир посредством языка оказались значимыми прежде всего для самого языка. Тем не менее табу и подобные явления не представляют собой сознательного воздействия общества на язык. О сознательном воздействии общества на язык можно говорить в том случае, если цели усилий людей направлены на сам язык: общество стремится нормировать, упорядочить, обработать язык. Это возможно только в условиях развитой письменной традиции и полнее всего проявляется в периоды сложения нормативно-стилистических систем национальных литературных языков.
Наиболее ранние факты упорядочения языка известны из истории китайской письменности. Так, еще в VIII в. до н. э. была проведена первая реформа китайской иероглифики с целью выработки стандартных знаков, не имеющих разнописаний. В новое время в Европе возникают специальные ученые сообщества, призванные «устроить» язык надлежащим образом. Этими органами языковой политики были первые европейские академии. Старейшую в Европе итальянскую академию называли «Академией отрубей» (Accademia della Crusca). Смысл названия в том, что академия «просеивала язык», как просеивают муку, отделяя отруби. Сходные задачи нормализации языка стояли перед французской академией: «создать словарь языка» и «начертать его грамматику» (Будагов 1974: 4950). Аналогична языковая программа Российской Академии. В ее первом уставе (1783) записано: «...Российская академия долженствует иметь предметом своим вычищение и обогащение российского языка, общее установление употребления слов оного, свойственное оному витийство и стихотворение. К достижению сего предмета должно сочинить прежде всего российскую грамматику, российский словарь, риторику и правила стихотворения» Щит. по кн.: Сухомлинов 1874: 360).
Естественно, в языковых программах академий многое было наивно и утопично например, вера в то, что грамматическую норму и словарь можно дать «раз и навсегда» и что все будет именно так, как решит Академия. И тем не менее филологические усилия первых академий многое определили в характере нормативно-стилистических систем национальных литературных языков. При этом впоследствии плоды «просеивания», «защиты» или «устроения» языка нередко оказывались в чем-то неожиданными, непредвиденными. Л. А. Булаховский так писал об отрицательных последствиях давней и чрезмерно строгой нормализации итальянского литературного языка: «Канонизация языка классиков XIIIXIV вв. (Данте, Петрарки, Боккаччо), сознательное запрещение, большей частью действительно осуществленное, выходить за границы грамматики и даже лексики великих флорентийских мастеров... или идеализация в качестве источников пополнения литературного языка заимствованных слов только определенного происхождения (галлицизмов и испанизмов) все это в свое время сыграло негативную роль, сузив круг возможностей развития итальянского литературного языка, осудив его на большой отрыв от разговорного языка, приведя... к холодной аристократической ограниченности его стилей» (Булаховский 1975: 375).
Признавая, таким образом, что в истории литературного итальянского языка культурное, человеческое, субъективно-творческое начало сыграло существенную роль, следует видеть вместе с тем и ограниченность сознательного воздействия на язык. Любые программы и манифеста эстетического или рационального переустройства языка не в состоянии предвидеть очень многое: ни того, насколько они окажутся жизненными, ни того, к каким последствиям приведут через несколько десятилетий. В истории литературных языков вполне обычны расхождения между планами разумного «устройства» языка и фактическими результатами воздействия на язык. Например, в истории чешского литературного языка такими непредвиденными последствиями оказалась искусственно реставрированная архаичность возрожденного литературного языка, его обособленность от обиходно-разговорной речи; в истории сербскохорватского литературного языка некоторая суженность его стилистических возможностей (подробнее см. 2.1.4); в истории норвежского литературного языка раскол и хаос в языке, где необдуманное реформирование привело к конкуренции шести вариантов литературной нормы, два из которых официально признаны «литературными» норвежскими языками. Вот как описывает тупик в норвежском языковом развитии М. И. Стеблин-Каменский: «Приходилось обучать в школе двум «норвежским языкам»; переводить учебники, словари, официальные документы и т. д. на второй «норвежский язык»; переводить классическую норвежскую литературу с одного «норвежского языка» на другой, тем самым превращая национальную литературу в переводную; пытаться упорядочить орфографию, фактически приводя ее не к национальному единству, а к все большему хаосу; стремиться преодолеть национальный языковой раскол, в то же время фактически его усугубляя; все время искать выхода из создавшегося трагического положения и бесконечно обсуждать его устно и в печати, в частном порядке и в государственных комиссиях, тратя на споры, в сущности, совершенно бесплодные, ту энергию, которая могла бы быть затрачена на создание национальных культурных ценностей» (Стеблин-Каменский 1974: 94).
Периоды наибольшего внимания и наибольшей активности общества по отношению к языку обычно совпадают с периодами своеобразного распутья в истории языковой нормы. Старая нормативно-стилистическая система разрушена, новая еще не сложилась, и дальнейшее развитие нормы может пойти по одному из нескольких направлений. В истории русского литературного языка одно из таких распутий это конец XVIII начало XIX в. борьба двух направлений шишковистов и карамзинистов и третий, пушкинский, синтезирующий путь. В истории сербскохорватского литературного языка это первые десятилетия XIX в., когда его развитие могло пойти и по книжно-литературному пути Обрадовича и Негоша, и по фольклористическому пути Караджича. В истории немецкого литературного языка одно из таких распутий это XVIII век: конкуренция верхнесаксонских (мейсенских) норм и прусских, позже берлинских, норм в процессе сложения национального литературного языка (Актуальные проблемы 1979: 162182).
Вслед за критическими, поворотными моментами в истории литературных языков наступает период упрочения победившей модели нормативно-стилистической системы. Борьба конкурировавших литературно-языковых школ и направлений затихает. Сознательное воздействие общества на язык принимает более спокойный и частный характер: это, скорее, работа по внедрению принятых норм в языковую практику говорящих, т. е. борьба за культуру речи. Возможности общества здесь достаточно велики. Это, во-первых, ряд государственных учреждений, которые в состоянии прямо воздействовать на повседневную языковую практику говорящих, прежде всего школа, органы массовой коммуникации, издательства, киностудии, театры и т. п. Центральные фигуры такого практического воздействия на язык это учитель и редактор. Владение литературным языком является частью их профессиональной подготовки. Их речь, те тексты, которые они строят или санкционируют, служат речевыми нормативами для говорящих. Исправляя и порицая отступающих от нормы, т. е. в сущности вмешиваясь в стихийную языковую практику говорящих, учитель и редактор защищают нормы литературного языка. Во-вторых, воздействие общества на языковую практику может носить опосредованный характер: компетентные государственные и научные органы осуществляют кодификацию языковых норм, издают нормативные словари, грамматики, справочники, пособия. Таким образом, кодификация норм литературного языка выполняет в языковой политике законодательные функции, в то время как школа, печать, массовая коммуникация это ее, так сказать, исполнительные и местные органы.
Любые нормы, в том числе языковые, по своей сути консервативны: они узаконивают установленное, признают сложившийся порядок обязательным в будущем. Вместе с тем любые нормы не могут не меняться: совершенно неподвижные, окаменевшие нормы безнадежно отстали бы и оторвались от той меняющейся жизни, которую они призваны регламентировать. В современной теории культуры речи, восходящей к работам Г. О. Винокура, Л. В. Щербы, языковедов Пражского лингвистического кружка, признано, что детальная и жесткая кодификация норм литературного языка и невозможна и нежелательна. Чрезмерный консерватизм нормы приводил бы ко все большему разрыву между литературным языком, прежде всего его письменными стилями, и живой разговорной речью. Это, с одной стороны, сковало бы развитие письменной речи, а с другой, было бы равносильно признанию, что все, что происходит в разговорной речи, это беззаконие и хаос. В противовес ригористическим требованиям «исторической чистоты» языка в Пражском лингвистическом кружке был выдвинут принцип «гибкой стабильности» литературной нормы. Гибкая кодификация предполагает, во-первых, замену однозначных и жестких оценок речи (по принципу «правильно»«неправильно») более дифференцированными характеристиками речевых средств с учетом их функционально-стилистической целесообразности в различных типах текстов. Во-вторых, гибкая, жизнеспособная кодификация внимательна не только к языку классиков, но и к живому современному языку, в том числе к тому новому, что в нем возникает сегодня. Это означает, что разумная кодификация не претендует на свою окончательность.
Из истории разных литературных языков известны конфликтные, напряженные ситуации, вызванные чрезмерным консерватизмом языковых норм. Конфликт именно такого рода привел в XV в. к отказу от латыни как от языка международного учено-литературного общения. Очищенная от средневековых новообразований, искусственно возрождавшая языковые нормы римских классиков, латынь гуманистов XV в. оказалась оторвана от общественно-языковой практики и поэтому перестала быть живым языком. Общеизвестен консерватизм английской орфографии, которая за свою почти тысячелетнюю историю перестраивалась только однажды, в связи с норманнским влиянием. Традиционализм орфографии, безусловно, затрудняет овладение английским письмом. Не раз предлагалось реформировать английскую орфографию, чтобы сблизить письмо и звучащую речь. Однако эти проекты, в разной степени радикальные, не были приняты. Дело в том, что любая реформа сложившихся норм всегда создает известные социальные и психологические трудности. Реформировать же письменность трудно вдвойне. Пушкин неслучайно называл орфографию «геральдикой языка». С одной стороны, орфографические нормы в сравнении с нормами других уровней языка орфоэпией, морфологическими и синтаксическими нормами, нормами словоупотребления отличаются большей определенностью и однозначностью. С другой стороны, в силу сложившихся традиций школьного образования орфографические нормы психологически наиболее значимы для говорящих (т. е. для пишущих и читающих). Поэтому так трудно провести даже скромные подновления орфографических норм. При этом если между орфографической нормой и потребностями общественно-языковой практики возник конфликт, то чем дольше определенные нормы сохраняются в неприкосновенности, тем острее этот конфликт и тем труднее он разрешим. История реформ письма показывает преимущества своевременных и поэтому не слишком резких изменений сложившихся норм. Однако в любом случае нужна большая психологическая готовность общества к новому. Неслучайно реформы письма обычно становились возможны в русле более широких социальных преобразований. Такова первая реформа русской графики 17081710 гг., проведенная Петром I; орфографическая реформа 1918 г. Характерно, что подготовленная еще в 1912 г, новая демократическая орфография была введена только после Октябрьской революции, декретом Советской власти.
В культурах, использующих китайскую иероглифическую письменность в Китае, Японии, проблема реформирования письма отличается особой остротой. Это связано со спецификой иероглифической письменности в сравнении с буквенно-звуковым письмом. Для буквенно-звуковых систем письменности характерны, с одной стороны, их зависимость от звуковой материи языка, а с другой их асемантичность: буквы не имеют собственного значения. В отличие от букв, иероглифы это двусторонние единицы, т. е. обладающие и планом выражения и планом содержания, при этом план выражения иероглифа его начертание независим от звучания. С этим связаны следующие фундаментальные особенности иероглифической письменности: 1) ее абсолютная нечувствительность к изменениям в звуковой организации языка; 2) высокая содержательная значимость иероглифической письменности в своей культуре: в этом отношении иероглифика сопоставима не с алфавитом, а со словарем; 3) исключительная трудность овладения иероглифической письменностью (вследствие многочисленности и сложности знаков).
Непрерывность и догматичность иероглифической традиции древнего и средневекового Китая привели к уникальной консервативности китайского письма. Человек, преодолевший курс китайского традиционного образования, читал тексты тысячелетней давности так же легко, как сегодняшнюю газету. Он получал возможность и писать точно так же, как писали за многие столетия до пего (Софронов 1979: 161162). Однако трудность иероглифической письменности обрекала 90 % населения на неграмотность. Между тем в новое время, т. е. в послефеодальных обществах, объективно необходимы расширение и демократизация образования населения. Опыт показывает, что без отказа от иероглифической письменности демократизация образования и культуры невозможны. Китайская иероглифическая письменность была заменена алфавитным письмом во Вьетнаме (1918), в Корее (1947 г., в Южной Корее в 1973 г.). Вместе с тем отказ от иероглифической письменности означает отказ и от богатейшей культуры, созданной за четыре тысячелетия китайской письменной традиции. Поэтому так мучителен этот отказ в Китае, где традиционная культура имеет наиболее глубокие национальные корни. Однако новое время делает неизбежным отказ от иероглифики. В возможностях государства найти наименее болезненное, компромиссное решение конфликта, позволяющее сохранить наиболее ценное из культурного наследия прошлого. Опыт языковой политики в Японии содержит одно из таких решений.
В Японии движение за демократизацию письменного языка началось еще в 80-х гг. XIX в., однако наиболее серьезные шаги в этом направлении были предприняты после второй мировой войны. В 1946 г. старописьменный язык был отменен в официальной переписке. Тогда же был введен иероглифический минимум для печати и других средств массовой коммуникации (1850 иероглифов), ограничено количество чтений и унифицированы написания иероглифов, вошедших в минимум. Позже были разработаны правила орфографии для японской вспомогательной азбуки кана и для латиницы, а также правила смешанной записи слов иероглифическим и азбучным письмом. При министерстве просвещения был создан специальный орган языковой политики Комиссия по проблемам родного языка. В задачи Комиссии входит частичный пересмотр иероглифического минимума, вопросы орфографии, орфоэпии, ограничения заимствований и другие вопросы нормализации языка и культуры речи.
Разумная, энергичная и эффективная языковая политика в Японии серьезно переменила общественно-языковую практику в стране. Обособленность книжно-письменного языка элитарной культуры от повседневного языка народа, что типично для феодальных диглоссных ситуаций, была преодолена. Возник «общий язык» современной Японии язык массовой коммуникации, массового социального и культурного общения (Языковая политика 1977: 235248).
Таким образом, история разных языков содержит немало фактов сознательного воздействия общества на развитие языка. Вместе с тем следует видеть границы возможностей этого воздействия.
1. Если иметь в виду одноязычные ситуации (о возможностях сознательного воздействия общества на взаимоотношения языков в условиях многоязычия см. 2.1.8), то можно указать три основные сферы такого воздействия: 1) графика и орфография; .2) терминология; 3) нормативно-стилистическая система языка.
2. Обращает на себя внимание известная общность указанных сфер. Во-первых, письмо, терминология и нормативно-стилистическая система это те области лингвистического, которые по своей природе, т. е. в самом зарождении, наиболее прямо связаны с проявлением сознательно-культурного, в известном смысле искусственного, начала в существовании языка. Поэтому и в дальнейшем именно эти области оказались наиболее открытыми для сознательного воздействия общества.
Во-вторых, процессы и аспекты речевой деятельности, связанные с письмом, использованием терминологии и соблюдением языковых норм, находятся ближе всего к тем сферам психического, которые в школе И. А. Бодуэна де Куртенэ называли «светлым полем сознания». Будучи наименее автоматизированными, протекая под большим контролем разума, они способны относительно легко перестраиваться в соответствии с новыми требованиями, продиктованными обществом.
В-третьих, прослеживается известное сходство в языковом статусе письма, терминологии и нормативно-стилистической системы: все это периферийные языковые сущности. В самом деле, письмо это вторичная надстройка над природной звуковой материей языка, периферия плана выражения; терминология представляет собой периферийные участки словаря, специализированные и поэтому обособленные друг от друга; наконец, нормативно-стилистическая система, в качестве варианта реализации языковой структуры, это периферия языка по отношению к его структурному ядру. Следует отметить также факультативность (необязательность) самого существования в языке письма, терминологии и нормативно-стилистического стандарта.
ТакихУ образом, воздействие общества на язык не может затронуть наиболее глубокие языковые сущности инвариантную структуру языка, т. е. его фонологию, грамматику, основной словарный фонд. Для тех областей языка, которые могут меняться в результате сознательного воздействия общества, характерны периферийное, как бы поверхностное положение в языке, допустимость вариантов, известная факультативность, наибольшая осознанность говорящими.
3. Своеобразие указанных сфер языка состоит также в известной парадоксальности их языкового статуса. Будучи периферийными и факультативными с точки зрения коммуникативной сущности языка, они, однако, воспринимаются говорящими как центральные и наиболее существенные сферы языка. Нормативно-стилистические качества речи, орфография, а также в профессиональной среде терминология это то в языке, на что люди обращают внимание в первую очередь, что может их остановить, задеть, взволновать, вызвать оценочную реакцию («хорошо», «плохо», «красиво», «нелепо», «безграмотно», «безвкусно», «невежественно» и т. п.). Вот почему проект нормативно-стилистической регламентации или скромное подновление орфографии говорящие могут воспринять как события, переворачивающие весь язык (хотя в действительности такие реформы лишь слегка затрагивают периферию языка). В то же время наиболее существенные и глубокие аспекты языка (как инвариантной коммуникативной структуры) находятся вне сферы действия реформ и вне людских оценок. Создатель кибернетики Норберт Винер, глубоко видевший разную коммуникативную ценность структуры языка и языковой нормы, писал: «Совершенно верно, что при утонченном исследовании языка нормативные вопросы играют свою роль и что они являются очень щекотливыми. Тем не менее эти вопросы представляют последний прекрасный цветок проблемы сообщения, а не ее наиболее существенные ступени» (Винер 1958: 99).
4. Сознательная активность общества по отношению к языку наиболее ярко и значительно проявляется в периоды формирования литературных языков или смены одной нормативно-стилистической системы новой нормой. Это воздействие может заключаться в выборе диалектной базы литературного языка; в сознательном отборе определенного корпуса текстов в качестве эталонных, образцовых текстов; в сознательном формировании определенной лингвистической идеологии общества, языковых вкусов и привычек коллектива говорящих.
5. Естественно, однако, что в процессе сложения нормативно-стилистической системы весьма значительно и стихийное начало: в сравнении с реформами письменности или терминологическим строительством формирование литературного языка это менее управляемый процесс. Опыт истории литературных языков показывает, что программы сознательного воздействия общества на язык не бывали до конца и вполне осуществлены. В каждой такой программе есть известная доля утопии. С другой стороны, результаты сознательных усилий во многом оказываются «незапланированными», в чем-то неожиданными. Дело в том, что языковая действительность более сложна, противоречива, стихийна и в конечном счете более могущественна, чем это представляется реформаторам или «устроителям» литературных языков. При этом, чем сильнее и самобытнее письменная традиция, тем менее «управляем» литературный язык, тем органичнее и как бы незаметнее, «меньше» сознательное человеческое «вмешательство» по отношению к естественному ходу вещей.
6. Определяя в известной мере характер литературного языка, т. е. состав языковых средств, образующих норму языка, и черты языкового идеала носителей языка, общество тем самым воздействует на языковую практику говорящих.
7. В воздействии на речь индивидов заключены возможности опосредованного воздействия общества на структуру языка.

2.2. ЯЗЫК КАК НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ МЫСЛИ
2.2.1. Проблема взаимоотношения языка и мышления
Вопрос о том, как соотносятся между собой язык и мышление, занимает одно из наиболее важных мест не только в науке о языке, но и в психологии, логике, философии. Интерес к этому вопросу проявляют и крупные мыслители, представляющие другие отрасли человеческих знаний, например математику, физику, медицину и т. д. Проблема связи языка, мышления и действительности исследуется на протяжении всей истории науки от глубокой древности до наших дней. И если в течение долгого времени усилия исследователей этой проблемы были направлены на то, чтобы обосновать наличие или отсутствие связи между языком и мышлением, причем, как отмечает крупнейший советский психолог Л. С. Выготский, эти два понятия «рассматривались по оси от полного отождествления до полного их различия» (Выготский 1956: 44), то к настоящему времени главное внимание специалистов направлено на выявление характера связи между языком и мышлением, поскольку в целом наличие ее признается большинством исследователей.
Вильгельм фон Гумбольдт считал взаимосвязь между языком и мышлением настолько глубокой и органичной, что практически отождествлял не только эти два понятия, но и язык со всем духовным миром человека, рассматривая эти сущности в качестве одного и того же явления, только по-разному называемого. Он, в частности, утверждал: «Если мы и разграничиваем интеллектуальную деятельность и язык, то в действительности такого разделения нет... Язык народа есть его дух, и дух народа есть его язык трудно себе представить что-либо более тождественное» (Звегинцев 1964: 89). Точку зрения В. фон Гумбольдта разделял и английский языковед Макс Мюллер, указывавший, что язык и мышление составляют «лишь два названия одной и той же вещи» (Мюллер 1892: 63). Отождествление языка и мышления наблюдается в работах и некоторых крупных языковедов XX века. Так, например, американский лингвист Л. Блумфнлд полагал, что мышление есть не что иное, как «говорение с самим собой» (Блумфилд 1968: 43). Однако взгляд, согласно которому язык и мышление образуют тождество, не является широко распространенным среди исследователей, и прежде, всего потому, что при таком подходе к проблеме соотношения языка и мышления она не решается, а просто снимается.
В виде одного целого, но уже с дифференциацией языка и мышления рассматривал эти понятия Фердинанд де Соссюр, который определял язык как «мысль, организованную в звучащей материи». Естественную спаянность языка и мышления Соссюр подчеркивал следующими сравнениями: «Представим себе воздух, соприкасающийся с поверхностью воды; при перемене атмосферного давления поверхность воды подвергается ряду членений, то есть, попросту говоря, появляются волны; вот эти-то волны и могут дать представление о связи или, так сказать, о «спаривании» мысли со звуковой материей... Язык можно также сравнить с листом бумаги. Мысль его лицевая сторона, а звук оборотная; нельзя разрезать лицевую сторону, не разрезав и оборотную. Так и в языке нельзя отделить ни мысль от звука, ни звук от мысли; этого можно достичь лишь путем абстракции» (Соссюр 1977: 145). Подобного взгляда на связь языка и мышления придерживался известный датский языковед Луи Ельмслев (Новое в лингвистике, вып. 1, 1960: 310). Таким образом, можно отметить, что Ф. де Соссюр допускал возможность разграничения языка и мышления только теоретически, тогда как в действительности считал их одной сущностью, причем, по Соссюру, мышление составляет только часть языка (его «лицевую сторону»), тогда как сам язык представляет собой органический синтез мысли и звука.
Более четкую и зримую границу между языком и мышлением проводят языковеды, рассматривающие язык в качестве формы, посредством которой организуется и выражается мысль, являющаяся в этом случае содержанием данной формы. Крупный немецкий языковед А. Шлейхер отмечает, что «мышление и язык столь же тождественны, как содержание и форма» (Звегинцев 1964: 114). Такую же точку зрения, правда, с некоторыми оговорками, проводит в своих работах французский языковед Эмиль Бенвенист. Он указывает, что содержание мысли «приобретает форму, лишь когда оно высказывается, и только таким образом. Оно оформляется языком и в языке, который как бы служит формой для отливки любого возможного выражения... Языковая форма является тем самым не только условием передачи мысли, но прежде всего условием ее реализации» (Бенвенист 1974: 105). Концепция А. Шлейхера и Э. Бенвениста также, как и точка зрения В. Гумбольдта, фактически снимает проблему соотношения языка и мышления, а не способствует ее решению, поскольку, как подчеркивали К. Маркс и Ф. Энгельс, «если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, то всякая наука была бы излишня» (Маркс, Энгельс, т. 25, ч. 2: 384).
В советском языкознании, основывающемся на методологии диалектического материализма, а также на высказываниях классиков марксизма-ленинизма о языке, распространена концепция, согласно которой язык и мышление связаны между собой диалектическими отношениями и в целом образуют взаимообусловленное единство. К. Маркс и Ф. Энгельс писали о соотношении языка и мышления: «Язык есть непосредственная действительность мысли» (Маркс, Энгельс, т. 3: 448). И в то же время К. Маркс определял язык как «основной элемент мышления, элемент, в котором выражается жизнь мысли», допуская тем самым и другие формы реализации мышления (Маркс, Энгельс, Арх.: 258). Ф. Энгельс отмечал наличие «рассудочной деятельности», т. е. мышления, у животных (Маркс, Энгельс, т. 25, ч.2: 384).
«Не тождество, а диалектическое единство объединяет язык и мышление», подчеркивал крупный советский языковед И. И. Мещанинов (Мещанинов 1975: 30). Необходимо отметить, что явления, образующие диалектическое единство, находятся между собой в сложной и противоречивой связи. Формы проявления этой связи могут быть самыми разнообразными: от наличия несомненного единства между данными явлениями до борьбы между ними. В последнем случае оба явления, находящиеся между собой в диалектической связи, выступают по отношению друг к другу как противоположности, антиподы. Л. В. Щерба писал: «Каждая мысль как бы сидит под колпачком слова, и движение мысли вперед есть борьба со словом» (Щерба 1970: 83). Примером постоянной, непрекращающейся борьбы мысли и слова могут служить творческие процессы, известные под названием «муки слова», у поэтов, писателей, ученых, у всех мыслящих людей. Так, В. В. Маяковский пишет:
Поэзия
та же добыча радия.
В грамм добыча,
в год труды.
Изводишь
единого слова ради
тысячи тонн
словесной руды.
Следует указать также существование точки зрения об относительной независимости языка от мышления и мышления от языка. Известный французский математик Жак Адамар, посвятивший специальное исследование проблеме творческого мышления (Адамар 1970), приводит многочисленные примеры, когда он сам и его коллеги, другие ученые, фиксировали во время своей мыслительной работы отсутствие в сознании слов естественного языка, а также других видов знаков, в частности математических. Выражение результатов мыслительной деятельности словами обычного языка представляет собой, согласно взглядам Адамара и других ученых, самостоятельный и не всегда успешно завершающийся процесс. Сам Адамар отмечает: «Я утверждаю, что слова полностью отсутствуют в моем уме, когда я думаю... Все слова исчезают точно в тот момент, когда я начинаю думать; слова появляются в моем сознании только после того, как я окончу или заброшу исследование» (Адамар 1970:72).
Другой выдающийся ученый, физик А. Эйнштейн пишет: «Слова или язык, как они пишутся или произносятся, не играют никакой роли в моем механизме мышления. Психические реальности, служащие элементами мышления, это некоторые знаки или более или менее ясные образы, которые могут быть «по желанию» воспроизведены и комбинированы... Вышеупомянутые элементы в моем случае носят зрительный и мускульный характер. Обычные и общепринятые слова с трудом подбираются лишь на следующей стадии, когда упомянутая ассоциативная игра достаточно устоялась и может быть воспроизведена по желанию» (Эйнштейновский сборник 1967: 28). Возможность несловесного мышления допускали крупные представители и других отраслей науки, в частности языковед А. И. Томсон (Томсон 1910: 286), физиолог И. М. Сеченов (Сеченов 1952: 87), психолог С. Л. Рубинштейн (Рубинштейн 1946: 416) и др.
Разумеется, далеко не все исследователи разделяют подобный взгляд на соотношение языка и мышления, однако существование различных точек зрения по данному вопросу свидетельствует о том, что проблема взаимоотношения языка и мышления исключительно сложная и недостаточно изученная как с теоретической, так и прежде всего с экспериментальной точек зрения. Подчеркнем только, что наиболее оптимальной и достоверной концепцией является та, которая полнее и гармоничнее согласует теоретические положения с фактическими данными, получаемыми в ходе проведения специальных экспериментов, а также фиксируемыми при наблюдении за реальным функционированием языка и мышления. Этим требованиям лучше всего соответствует концепция о диалектической связи рассматриваемых сущностей, поскольку многие наблюдаемые явления в рассматриваемой области не могут быть удовлетворительно объяснены с помощью тех учений, в которых язык и мышление рассматриваются или как тождество, или как форма и содержание, или тем более как не связанные друг с другом сущности.
Для того чтобы проследить за различными формами проявления диалектической связи между языком и мышлением, необходимо рассмотреть отдельные вопросы, которые включает в себя данная проблема в целом. Сюда относится, например, вопрос о связи языка и мышления в генезисе, т. е. в процессе возникновения и развития этих сущностей, вопрос о психофизиологической связи языка и мышления (эта связь обеспечивается работой механизмов мозга, управляющих речевой и мыслительной деятельностью человека). Для раскрытия форм диалектической связи языка и мышления важно рассмотрение и таких вопросов, как сущность афазии, билингвизма, установление характера соотношения основных категорий мышления и языка (понятия и слова, суждения и предложения и др.), роль языка в познавательной деятельности человека и др.
2.2.2. Генетические связи языка и мышления
Как подчеркивал А. А. Потебня, вопрос об отношении мысли к слову тесно связан с вопросом о происхождении языка (Потебня 1976: 35). Основным источником возникновения членораздельной речи и на ее базе абстрактного мышления, а в последующем и совместного развития языка и мышления, является коллективный труд людей, их практическая деятельность по преобразованию природы. Именно в процессе совместного труда у людей появляется потребность в общении друг с другом, возникает необходимость обмениваться между собой мыслями. Ф. Энгельс отмечал: «Развитие труда по необходимости способствовало более тесному сплочению членов общества, так как благодаря ему стали более часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельности- и стало ясней сознание пользы этой совместной деятельности для каждого отдельного члена. Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них появилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно научались произносить один членораздельный звук за другим... Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг» (Маркс, Энгельс, т. 20: 489490).
Изобретение и использование все более совершенных орудий труда, а также последующее разделение труда способствовали возрастающей дифференциации человеческой мысли, нуждавшейся для своего дальнейшего развития в материальной опоре, которой является членораздельная речь. По словам Ф. де Соссюра, без речи наше мышление представляло бы собой «аморфную нерасчлененную массу»; «взятое само по себе мышление похоже на туманность, где ничто четко не разграничено» (Соссюр 1977: 144).
Дальнейшее развитие мышления непосредственно связано с усложнением человеческого труда и расширением его сферы. Этот процесс развития мышления сопровождается изменением языка, усовершенствованием его форм, которые призваны служить все более точным и гибким средством для выражения и передачи мысли. В свою очередь под влиянием совместной трудовой деятельности и языка мышление человека приобретает возрастающую социальную значимость и постепенно становится все более осознанным. Формирующееся человеческое сознание позволяет людям осуществлять не только целенаправленную практическую деятельность, но и благодаря прежде всего языку выполнять символическую (знаковую) деятельность, что позволяет опосредованно взаимодействовать с окружающей средой, делает возможным передачу, закрепление и накопление знаний, опыта, а также создает предпосылки к возникновению высшей формы мышления абстрактного. Даже А. Эйнштейн, утверждавший возможность мышления без слов обычного языка, отмечает: «Умственный образ индивидуума и формирование его представлений в большой степени зависят от языка. Это позволяет нам понять, в какой мере общность языка обозначает общность склада ума. В этом смысле мышление и язык взаимосвязаны» (Эйнштейн 1966: 13). Если, с одной стороны, язык способствует в процессе исторического развития формированию у людей общего сознания, то, с другой стороны, воздействие коллективного сознания на развитие языка сказывается, по словам И. А. Бодуэна де Куртенэ, в том, что оно «однообразит формы языка» и делает его «общим орудием объединения и взаимного понимания» (Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 1: 59).
Однако звуковая речь, которой пользовался человек, обладает существенным недостатком она кратковременна, т. е. существует только в период звучания, и ограничена в пространстве. Это приводит к утрате многих полезных знаний и опыта, накапливаемых людьми во время их трудовой деятельности, что, естественно, сдерживает процесс дальнейшего развития абстрактного мышления.
Крупным шагом вперед в совместном развитии мышления и языка явилось изобретение письменности. Если возникновение звуковой речи было стихийным процессом, то письменность создавалась сознательно. Это свидетельствует о том, что мышление человека становилось все более осознанным.
В истории письма выделяют несколько крупных этапов его развития. Вначале возникла пиктографическая письменность, которая хотя и была большим шагом вперед в истории человечества, однако обладала существенным недостатком: каждая пиктограмма в нерасчлененном виде изображала целое сообщение, несмотря на то что в звуковой речи оно было расчленено на слова (Истрин 1965: 38). Несоответствие пиктографического письма формам языка привело к изобретению иероглифического письма, которое создавало возможность более расчленение выражать мысли человека, свидетельствовало об их большей абстрактности. Иероглифы в отличие от пиктограмм обозначали не целые сообщения, а отдельные предметы и явления действительности, которая таким образом фиксировалась человеческим сознанием на письме в значительной степени уже в проанализированном виде. К тому же иероглифы располагались в определенной последовательности, что позволяло этому виду письма более точно отражать формы языка. Все возрастающая по степени абстрактности работа мышления привела к созданию буквенного письма. Буквы выражают отдельные звуки человеческой речи и сами по себе непосредственной связи с предметами и явлениями действительности не имеют. Однако комбинации небольшого числа букв (во всех языках от 20 до 50) обеспечивают построение практически бесконечного числа слов, которые благодаря своей немотивированной форме предоставляют человеку возможность выражать самые разнообразные по сложности мысли.
Изобретение письма позволило человеку преодолеть пространственно-временные ограничения устной речи. С помощью письма стало возможным закреплять результаты умственной деятельности человека во времени и передавать их на расстоянии. Это явилось мощным средством для быстрого развития человеческого мышления и обеспечило невиданный прогресс во всех сферах человеческой деятельности.
2.2.3. Психофизиологические основы связи языка и мышления
Мыслительные процессы протекают в головном мозге человека. Согласно данным, полученным в ходе исследования структуры и деятельности человеческого мозга, управление разными психическими функциями более или менее строго локализовано в разных участках мозговой коры (Лурия 1963: 13). Исследователям удалось также установить участки коры головного мозга, связанные с речевой деятельностью человека. Оказывается, что управление разными видами речевой деятельности также локализовано в разных зонах мозговой коры, причем все эти зоны находятся обычно в левом полушарии коры головного мозга. Здесь же помещен центр по управлению движениями правой руки человека, т. е. его главного рабочего инструмента (у левши речевые зоны и центр управления левой рукой могут быть локализованы в правом полушарии).
Головной мозг состоит из множества (около 10 миллиардов) нервных клеток (нейронов) и их соединений (аксонов). Нервные клетки образуют серое вещество коры головного мозга, нервные волокна белое вещество мозга. Посредством волокон обеспечивается связь между клетками и соединение их в структуры, способные изменяться в зависимости от характера мыслительной деятельности, а также в процессе накопления организмом жизненного опыта. Предполагается, что функцию долговременной памяти выполняют соединительные нервные волокна (Прибрам 1975: 64).
Сочетания нейронов создают физиологическую основу образов, возникающих во всех участках коры в результате деятельности мозга. Поскольку все нервные клетки мозга взаимосвязаны посредством аксонов, то возбуждение одного сочетания нейронов вызывает и другие сочетания, что приводит к образованию понятий (Вулдридж 1965: 319). Формы, разновидности и величины нейронов неодинаковы как во всей нервной системе человека, так и в его головном мозге. В среднем нейроны, входящие в состав коры головного мозга, значительно меньше по размеру, чем в остальных звеньях нервной системы. При этом в важнейших отделах коры мозга находятся самые меньшие нейроны. Если учесть и тот факт, что плотность расположения нейронов в различных участках коры головного мозга неодинакова и что разным является также количество нервных путей, подходящих к нейронам (Бишоп 1964: 188), то возникающие у человека трудности выразить мысль вербально могут получить объяснения с физиологической точки зрения. Действительно, мысль, образуемая сочетанием различных по величине, форме, плотности расположения нейронов одной зоны мозга не может получить адекватное выражение в другой зоне, например речевой, поскольку нейроны этой другой зоны обладают другими характеристиками.
Наличие в мозге различных речевых зон обеспечивает существование в сознании человека мыслей, способных воплощаться в вербальной форме (письменной, слуховой, моторной, звуковой), тогда как мысли, основанные на сочетаниях нейронов других зон мозга, могут выражаться не в вербальной форме, например в форме комбинаций красок у художников, музыкальных звуков у композиторов, математических знаков у математиков и т. д. По всей видимости, в зависимости от специфики умственной деятельности человека его мышление может преимущественно протекать в различных зонах коры головного мозга. И. П. Павлов в этой связи отмечает: «У художников деятельность больших полушарий, протекая во всей их массе, затрагивает меньше всего лобные их доли и сосредоточивается главнейшим образом в остальных отделах; у мыслителей, наоборот, преимущественно в первых» (Павлов 1951: 381).
Кора головного мозга представляет собой покрытую извилинами и бороздами поверхность, состоящую из двух полушарий правого и левого, функциональная деятельность которых дифференцирована. С правым полушарием связано чувственно-образное, конкретное мышление, с левым полушарием, где расположены речевые зоны, абстрактное мышление (Иванов 1978: 23). На рисунке показано расположение речевых зон в левом полушарии коры головного мозга.

Зона Брока, находящаяся в заднем отделе нижней (третьей) лобной извилины, управляет устной речью человека. Зона Вернике расположена в первой височной извилине и связана с пониманием устной речи. Теменно-затылочная часть левого полушария управляет логико-грамматическими связями языка. Руководство всеми участками мозга, как речевыми, так и неречевыми, осуществляют лобные доли, на которые приходится около 3/4 всего объема коры головного мозга. Помимо этого, лобные доли выполняют функцию обучения, в них совершается также интеллектуальная работа, носящая творческий, нестереотипный характер (Вулдридж 1965: 216).
Нужно отметить, что связь отдельных участков коры мозга с определенными видами психической (умственной) деятельности не носит жесткого и детерминированного характера. В основном локализация управления отдельными видами деятельности человека в коре головного мозга происходит при прочно установившихся навыках этой деятельности. Если у человека сохраняется способность выработать новые навыки при повреждении тех участков мозга, которые руководят данным видом навыков, то функции по управлению ими могут взять на себя другие участки мозга. Однако передача руководства теми или иными видами деятельности от одного участка мозга к другому может осуществляться только при постепенном и неглубоком разрушении мозговых зон, первоначально управляющих данным видом деятельности, тогда как быстрое и обширное повреждение мозга приводит, как правило, к утрате приобретенных навыков (речевым расстройствам, утрате способности двигаться и т. п.).
Локализация речевых зон в левой половине больших полушарий головного мозга, с одной стороны, может свидетельствовать о наличии специфически речевого мышления, а с другой стороны, несомненно указывает на постоянно существующую связь между речевой деятельностью человека и всеми остальными видами его мыслительной деятельности, хотя формы и виды этих связей могут иметь сложный, противоречивый, во многих случаях сугубо индивидуальный для каждого отдельного человека характер.
Л. С. Выготский предлагал схематически обозначить связь языка с мышлением в виде двух пересекающихся кругов. Площадь пересечения у обоих кругов показывает в этом случае наличие неразрывной связи данных двух явлений (Выготский 956: 139). Не входящие в зону пересечения площади обоих кругов подчеркивают специфичность языка и мышления, их нетождественность, наличие таких областей в языке и в мышлении, которые исследуются, с одной стороны, преимущественно в психологии, логике, философии, а с другой стороны, только в пределах языкознания (фонологическая система языка, морфологическая структура слова и др.). В свою очередь связь между языкознанием и этими дисциплинами обусловлена неразрывным единством объектов изучения всех данных наук, т. е. языка и мышления. Если продолжить схему Л. С. Выготского, вполне вероятно, что площадь пересечения языка и мышления неодинакова у различных людей и зависит от специфики их интеллектуальной деятельности: у писателей, журналистов, филологов площадь пересечения языка и мышления больше, чем у композиторов, шахматистов, математиков, конструкторов, оперирующих в своей творческой деятельности неязыковыми знаками.
Таким образом, строение мозга свидетельствует о неразрывной связи трудовой, умственной и речевой деятельности человека.
2.2.4. Афазия и мышление
Афазия представляет собой различные виды речевых расстройств, связанных с утратой человеком способности выражать свои мысли вербально (словесно) вследствие поражения определенных зон коры головного мозга. В зависимости от того, в каких местах головного мозга фиксируется его поражение, выделяют следующие виды афазии:
1) м о т о р н а я афазия утрата способности выражать свои мысли в устной форме (в речи). Этот вид речевого расстройства связан с нарушением деятельности задних отделов нижней лобной извилины, зоны Брока;
2) с е н с о р н а я афазия потеря человеком способности понимать обращенную к нему устную речь. Вызывается обычно поражением височной доли коры головного мозга, зоны Вернике;
3) д и н а м и ч е с к а я афазия утрата способности связной речи, отсутствие в речи, порождаемой больным, правильных грамматических связей между словами высказывания. Этот вид афазии возникает при поражении лобных долей левого полушария коры головного мозга;
4) с е м а н т и ч е с к а я афазия потеря способности понимать и формулировать сложные высказывания, находить в памяти нужные слова для называния знакомых предметов. Семантическая афазия вызвана поражением теменно-височных долей левого полушария мозга.
Помимо этих основных видов афазии, наблюдаются также речевые расстройства, связанные, например, с утратой способности выражать мысли в письменной форме (аграфия), что вызывается поражением затылочной области коры головного мозга, или с утратой способности понимать (читать) письменный текст (алексия), возникающей вследствие нарушения деятельности зоны мозга, которая находится на стыке височной, теменной и затылочной долей коры головного мозга.
Выделенные на основании места поражения коры головного мозга виды афазии в чистом виде встречаются редко (Пенфильд, Роберте 1964: 205). Обычно различные виды речевых расстройств взаимосвязаны, и любая афазия в той или иной мере приводит к нарушению функций речедвигательного аппарата. Афазия подробно и всесторонне исследуется в медицине и психологии, но она представляет интерес и для языкознания, прежде всего в связи с рассмотрением проблемы соотношения языка и мышления. С этой точки зрения заслуживают внимания речевые расстройства, связанные с нарушением правил сочетаемости речевых единиц и правил выбора речевых единиц, способных занимать одну и ту же позицию в высказывании. Указанные виды связей между единицами речи «являются двумя самыми общими психофизиологическими условиями для превращения мысли в речь и для развертывания высказывания» (Лурия 1975: 37).
Сочетаемость языковых единиц осуществляется речевыми механизмами, расположенными в передних зонах коры головного мозга. Поражение этих механизмов приводит к различным видам нарушения связности речевого высказывания, начиная с трудности или невозможности перехода от одной артикуляции к другой (эфферентная моторная афазия) и кончая утратой способности строить грамматически правильные предложения (динамическая афазия). Неглубокие поражения речевых механизмов передних отделов коры головного мозга не всегда приводят к нарушению правильной мыслительной деятельности больного Часто он понимает обращенную к нему речь и верно реагирует на нее, может повторять без искажения короткие фразы, а также хотя и односложно, но точно отвечать на поставленные вопросы, однако полностью или частично утрачивает способность правильно говорить. В этих случаях несоответствие языка и мышления у людей с пораженными участками коры головного мозга заключается в том, что умственная деятельность больного может оставаться в целом нормальной, тогда как в речи, связанной с этой деятельностью, наблюдаются различные расстройства. При глубоких и обширных повреждениях передних зон коры головного мозга наряду с полной потерей речи человек утрачивает способность нормальной умственной деятельности. Следует отметить также, что при поражении передних зон коры головного мозга, в частности зоны Брока, афатик не только теряет способность правильно строить свою речь, но и не в состоянии воспринимать смысл звучащих слов, что обнаруживается, например, в диктанте, написанном больным; вслед за четко произносимыми словами потолок, молоток, наступила зима, деревья стоят голые он пишет полотол, моломолок, настала замна, дорва ствоол логые.
Речевые механизмы, обеспечивающие выбор языковых единиц при построении высказывания, находятся в задних отделах коры головного мозга. Поражение этих отделов приводит к нарушению связей между языковыми единицами, образующих в сознании человека различные группировки. Больной в случае поражения, например, зоны Вернике не различает звуки, противопоставленные по одному признаку ([б] [п], [д] [н], [м] [б] и др.), вследствие чего в его речи наблюдается неправильный выбор звуков в произносимых словах (вместо лодка лонка, вместо мотор ботор и т. д.). При поражении теменно-затылочных участков мозга в сознании афатика нарушаются смысловые связи между словами. Больной в этих случаях реагирует не на смысловое сходство слов, а на сходство в их звучании, не делая различий между такими, например, словами, как скрипка и скрепка, крышка и крошка, точка и тучка и т. п. В то же время больной сохраняет способность грамматически правильно строить свою речь. При поражении речевых механизмов выбора языковых единиц афатик часто теряет также способность правильно понимать обращенные к нему слова. Слово голос, например, понимается афатиком то как холост, то как колос, то как город.
Исследование словаря больных с различными речевыми расстройствами показывает, что по своей структуре он заметно отличается от словаря нормальных людей. При этом каждой форме афазии соответствуют особые лингвостатистические характеристики словаря. Так, в речи больных с эфферентной моторной афазией значительную долю словаря составляют существительные и снижается доля наречий, местоимений, предлогов. У больных с динамической афазией повышается доля вводных слов, частиц и глаголов. У больных с сенсорной афазией уменьшается доля существительных и резко возрастает доля частиц, вводных слов, местоимений, наречий. В целом все афатики довольно редко употребляют в своей речи прилагательные. У некоторых афатиков до 1/3 всех словоупотреблений приходится на слова-паразиты типа в общем, господи, ну как это и т. п. (Ахутина 1975: 96112).
Хотя различные виды афазии связаны с нарушениями определенных речевых зон мозга, необходимо иметь в виду, что кора головного мозга представляет собой единую систему нервных клеток и при мыслительной деятельности функционируют все ее участки. Поэтому поражение одного из отделов мозга сказывается в той или иной мере на деятельности других его отделов. К тому ж,е поражение одного и того же участка мозга может привести к различным видам афазии в зависимости от объема зоны поражения, от характера протекания патологического процесса, от общего состояния больного и т. д. У многих больных афазия наблюдается только в относительно небольшой отрезок времени 4в течение нескольких недель), а затем речь полностью восстанавливается. Причем у детей способность к восстановлению речи значительно выше, чем у взрослых. Даже при довольно значительном повреждении левого полушария мозга у детей речевая деятельность может возобновляться благодаря тому, что функции речи передаются правому полушарию мозга. При афазии, вызванной повреждением небольших участков речевых зон, больной продолжает разумно мыслить и объективно воспринимать окружающую действительность, хотя утрачивает способность к правильному вербальному выражению своих мыслей или пониманию чужой речи.
Исследование афазии свидетельствует о наличии в целом сложной и нежесткой формы связи между мыслительной и речевой деятельностью человека, о взаимозависимости всех функций мозга, составной частью которых является функция языка.
2.2.5. Внутренняя речь и мышление
Когда человек мыслит или рассуждает про себя и для себя, его мышление может сопровождаться так называемой внутренней речью, т. е. речью без звука, или невокализованными артикуляторными движениями. Однако внутренняя речь не сводится только к скрытым или явным движениям речевого аппарата человека. Она может быть двух типов: 1) беззвучное проговаривание (речь минус звук), которое по своей структуре почти полностью совпадает со звучащей речью и предшествует ей; 2) редуцированная, максимально сокращенная, фрагментарная речь, не совпадающая по своей синтаксической и смысловой структуре с внешней. По выражению Л. С. Выготского, эта речь «есть в точном смысле речь почти без слов» (Выготский 1956: 368). Если первый тип внутренней речи легко переводится во внешнюю и этот перевод представляет собой по существу процесс простой вокализации речи, то переход внутренней речи во внешнюю во втором случае это сложный процесс «переструктурирования речи, превращения совершенно самобытного и своеобразного синтаксиса, смыслового и звукового строя в другие структурные формы, присущие внешней речи» (Выготский 1956: 375). Озвученная внутренняя речь второго типа осталась бы непонятной для другого человека. Она понятна только для лица, использующего ее в своем процессе мышления. Между выделенными двумя типами внутренней речи существуют и различные переходные типы, находящиеся на разных ступенях процесса превращения мышления в звучащую речь.
Использование человеком различных типов внутренней речи определяется видом и сложностью решаемых умственных задач. Причем при решении одних и тех же умственных задач могут реализоваться разные типы внутренней речи в зависимости от того, на каком интеллектуальном уровне развития находится человек, решающий эти задачи. Так, у школьников в результате экспериментального исследования отмечено более сильное речедвигательное возбуждение, чем у студентов, при решений одних и тех же. арифметических задач (Соколов 1968: 175). Некоторые виды наглядных простых задач могут решаться практически и без использования внутренней речи первого типа (по крайней мере, специальными приборами не фиксируется активность речедвигательных органов человека), но с усложнением задач, связанных с более напряженной работой мысли, речедвигательные процессы у людей, решающих эти задачи, как правило, усиливаются.
Внутренняя речь является в первую очередь средством материального закрепления мысли, но она используется также слушающим при восприятии им внешней (звучащей) речи для ее обобщения и запоминания. Естественно, никакая человеческая память не в состоянии была бы запомнить воспринимаемую внешнюю речь словесно. Мы запоминаем смысл речи (это проявляется, например, при пересказе разными людьми содержания одного и того же речевого сообщения обычно для этого используются различные слова), легко забывая те языковые средства, с помощью которых выражается данный смысл. Характер процесса передачи и восприятия речи свидетельствует, с одной стороны, о том, что содержание мысли и значения слов языка хотя и имеют между собой связь, но не покрывают полностью друг друга, ибо эту же мысль можно выразить по-разному, и, с другой стороны, подчеркивает важную роль в этом процессе внутренней речи, которая при восприятии внешней речи не только материально закрепляет, но и логически расчленяет и обобщает материал речи, превращая ее в мысль, а при производстве речи, наоборот, превращает (кодирует) мысль в звучащую речь. Люди, страдающие речевыми расстройствами, без проговаривания (например, с зажатым между зубами языком), т. е. без использования внутренней речи даже первого типа, не в состоянии решить самую элементарную умственную задачу наподобие Лошадь бежит быстрее собаки. Кто из них бежит медленнее? тогда как со свободным языком, проговаривая слова про себя, обычно без ошибок решают задачи подобного типа.
Глухонемые, знакомые с естественным языком посредством азбуки Брайля, рассчитанной на тактильное восприятие информации, при размышлении шевелят пальцами (Крушевский 1883: 18), т. е. в данном случае мышление человека, не владеющего звуковой речью, опирается на другие материальные средства закрепления и усвоения мысли. Эти средства заменяют по существу глухонемым внутреннюю речь. Э. Сепир отметил, что при длительном и напряженном чтении или усиленной работе мышления у людей обычно ощущается некоторое утомление органов речи, особенно в области гортани. Это свидетельствует об активном использовании внутренней речи для восприятия и переработки языковой информации (Сепир 1934: 16). В то же время следует отметить, что, согласно другим исследованиям, при восприятии информации внутренняя речь может играть роль факультативного компонента даже в тех случаях, когда человек оперирует абстрактными понятиями (Рейтман 1968: 328329), однако при психологической установке слушающего (читателя) воспроизвести поступающую информацию внутренняя мышечная деятельность органов речи активизируется и является обязательным фактором в процессе усвоения информации (Смысловое восприятие 1976: 24).
Экспериментально установлено, что при чтении про себя коротких фраз, которыми обычно выражаются простые, стереотипные мысли, восприятие информации проходит без речедвигательной активности, в то время как длинные и сложные фразы, связанные с выражением нестереотипных мыслей, возбуждают у слушателя (читателя) речедвигательную активность. Все это свидетельствует о том, что внутренняя речь служит промежуточным звеном между мышлением, протекающим в речевых зонах мозга, и внешней звучащей (или письменной) речью, связывая идеальную отвлеченную мысль и материальную форму языка в единый речемыслительный процесс.
Нужно указать также, что внутренняя речь не является единственным средством, с помощью которого происходит формирование и выражение мыслей. Некоторые умственные процессы могут протекать в сознании человека без участия внутренней речи (Слобин, Грин 1976: 170) с использованием, например, только непосредственных зрительных образов. В таких случаях
результаты мыслительной деятельности человека не находят своего адекватного выражения как во внешней речи, так и в других формах материализации мысли (Распознавание образов 1970: 68).
По всей вероятности, с помощью внутренней речи осуществляется переработка преимущественно только тех видов мышления, которые протекают в речевых зонах коры головного мозга или способны переводиться в эти зоны, т. е. быть опосредованными и выраженными вербально, с использованием языка.
2.2.6. Мышление и билингвизм (двуязычие)
У человека, владеющего только родным языком (у монолингва), устанавливается прочная и устойчивая связь между мышлением и способом его языкового выражения. По словам Л. В. Щербы, «язык и мышление составляют одно неразрывное целое, расчленить которое у человека, владеющего только своим родным языком, нет никаких поводов. Только когда появляется термин для сравнения, иностранный язык, начинает делаться возможным освобождение мысли из плена слов; только тогда мы начинаем понимать мысль как таковую, только тогда мы можем возвыситься до полной абстракции, только тогда мы можем преодолеть все те пережитки в языке, которые сковывают по рукам и ногам и самую нашу мысль» (Щерба 1974: 340).
Способность людей в той или иной мере владеть двумя языками называется билингвизмом, а человек, владеющий двумя языками, называется билингвом. Естественно, связи между языком и мышлением у билингвов в целом являются более сложными, чем у монолингвов, причем характер этих связей в значительной мере определяется типом билингвизма. Билингвизм чистого вида наблюдается в тех случаях, когда речевые механизмы человека, говорящего на двух языках, функционируют независимо друг от друга, т. е. два используемых языка употребляются не вперемежку, а изолированно один от другого. Например, человек на работе говорит на одном языке (как правило, этим языком является неродной язык билингва), а дома на другом, обычно на родном языке. Причем, как отметили В. Пенфильд и Л. Роберте, если билингвом является ребенок, говорящий дома на одном языке, а в школе на другом, то он может даже не сознавать, что он говорит на двух языках (Пенфильд, Роберте 1964: 233).
Билингвизм смешанного типа наблюдается у людей, использующих оба языка постоянно, с переходом с одного на другой в одной и той же обстановке в зависимости от того, на каком языке говорит их собеседник. При смешанном типе билингвизма между, речевыми механизмами человека имеется постоянная связь, которая оказывает на используемую речь влияние, выражающееся в непроизвольном смешении средств обоих языков во внешней речи. Неосознанное употребление элементов одного языка в речи, относящейся к другому языку, носит название интерференции. Именно смешанный тип билингвизма побуждает человека к сравнению языков и их сознательному использованию, а «сравнивая разные формы выражения, мы отделяем мысль от знака, ее выражающего, и приучаемся лучше распознавать таким образом разные оттенки этой мысли» (Щерба 1974: 316).
При чистом билингвизме образ в сознании человека, как правило, связан с материальной оболочкой слова непосредственно, а при смешанном он может иметь с ней как прямую связь, так и через слово родного языка. Проведенные психолингвистические опыты показывают (Верещагин 1976), что при чистом билингвизме двуязычный человек затрачивает на номинацию предмета в среднем по 3,5 секунды на обоих языках, при смешанном билингвизме это время увеличивается до восьми секунд для номинации на неродном языке. Увеличение времени более чем в два раза при номинации предмета словами неродного языка может объясняться только тем, что при смешанном билингвизме человек сначала находит название предъявляемого ему в опыте предмета на родном языке, а затем переводит это слово на другой язык. На этот процесс перевода и затрачивается дополнительное время.
Смешанный тип билингвизма имеет несколько разновидностей.
Рецептивный билингвизм наблюдается в тех случаях, когда человек понимает второй язык, но не может на нем говорить. Этот вид билингвизма возникает при самостоятельном изучении иностранного языка по письменным источникам, при дешифровке забытых алфавитных систем. В подобных ситуациях человек обычно не знает акустико-артикуляционных свойств второго языка (особенно если изучаемый язык представлен иероглифическим письмом), но, читая текст, он совершает мыслительную работу, причем внутренняя речь (по крайней мере, в форме проговаривания про себя) отсутствует. Связь языка с мышлением при рецептивном билингвизме проявляется преимущественно в зрительной (оптической) форме (возможно также и в кинетической форме при установленном навыке письма на этом языке), тогда как другие материальные формы связи языка и мышления не наблюдаются (например, моторная и акустические связи, наиболее естественные и прочные для родного языка).
Репродуктивный тип билингвизма отмечается в том случае, когда билингв не только понимает второй язык, но и может воспроизводить вслух или про себя прочитанный текст (услышанную речь), причем воспроизведение текста (речи) не обязательно соответствует акустическим нормам второго языка, в частности, при изучении его по письменным источникам.
Продуктивный билингвизм заключается в способности не только понимать и воспроизводить текст (речь) неродного языка, но и порождать его, т. е. в умении самостоятельно строить предложения на втором языке независимо от того, соответствуют ли эти предложения нормам изучаемого языка.
Устройство и функционирование речевых механизмов неродного языка зависит от типа билингвизма, свойственного данному человеку. Например, при рецептивном билингвизме, очевидно, не работают на втором языке речевые центры, расположенные в зонах Брока и Вернике, поскольку в сознании билингва нет связи между понятиями и слуховыми/моторными образами слов, соответствующих этим понятиям. Предполагается, что речевые механизмы разных языков локализованы в одних и тех же участках коры головного мозга (в речевых зонах левого полушария), но системой каждого языка управляет свой особый динамический стереотип, включающий речевой механизм подчиненного ему языка в зависимости от социальной ситуации (от того, на каком языке происходит акт общения) и от психологической установки говорящего (Верещагин 1969: 33). По принципу отрицательной индукции в период работы одного речевого механизма происходит торможение другого речевого механизма, однако непроизвольное влияние (интерференция) второго языка (обычно родного), как правило, сохраняется. Это влияние во внешней речи может проявляться посредством пауз, вставки в нее так называемых паразитических элементов, позволяющих говорящему выиграть время для поиска нужных слов (типа э-э, так, как его, минуточку и т. п.), или даже в использовании слов родного языка вместо слов неродного языка, на котором говорит билингв. Артикуляционные и грамматические явления родного языка обычно гораздо сильнее влияют на неродной язык, а не наоборот, и только в результате длительной языковой практики могут фактически не проявляться в речи на другом языке.
У билингвов одно и то же понятие (образ) ассоциируется, как правило, с лексемами разных языков. При порождении речи в сознании билингва первой актуализируется обычно лексема, имеющая более устойчивую связь с данным понятием, независимо от языка, на котором говорит билингв, а выбор нужной лексемы для выражения понятия зависит от используемого языка. При говорении на неродном языке часто могут актуализироваться слова родного языка, но они не обязательно воплощаются в звучащую речь, ибо благодаря психологической установке говорящего и заторможенному состоянию динамического стереотипа, управляющего речевым механизмом родного языка, осуществляется перевод актуализированного слова родного языка на неродной язык, что требует определенного времени, которое и является причиной пауз и «лишних» элементов в речи билингва. Если степень устойчивости лексем разных языков с понятием одинакова, то употребляется та лексема, которая относится к производимой билингвом речи, работает динамический стереотип, управляющий данным речевым механизмом. При разной степени устойчивости человек осознанно контролирует выбор той или иной лексемы независимо от ее актуализации. В этом случае можно предположить, что в сознании говорящего работает специальный механизм контроля, с помощью которого ведется целенаправленный поиск нужного слова в памяти билингва.
2.2.7. Язык и познание
В. И. Ленин подчеркивал, что история языка один из важнейших источников, из которых должна складываться теория познания человека (Ленин, т. 29: 314). Познавательная деятельность людей предполагает не только активный процесс мышления, направленный на постижение и изучение законов окружающей действительности, но и материальное закрепление результатов этого процесса, ибо без этого закрепления прогресс в познании был бы невозможен. Ф. Энгельс отмечал, что «наука движется вперед пропорционально массе знаний, унаследованных ею от предшествующего поколения» (Маркс, Энгельс, т. 1: 568). Знания, приобретенные человеком в процессе познавательной деятельности, фиксируются, закрепляются, становятся доступными другим людям посредством языка. Передавая опыт и знания человечества из поколения в поколение, язык тем самым исключает для последующих поколений людей длительный и мучительный путь открытия одних и тех же законов, предупреждает повторение многих ошибочных путей в познании. В течение относительно непродолжительного времени человек усваивает основные знания, накопленные человечеством на протяжении тысячелетий, а остальное время своей жизни он может использовать на приумножение новых знаний, благодаря чему процесс познания делается необратимым и постоянно ускоряющимся. А. А. Потебня подчеркивал, что язык «относится ко всем прочим средствам прогресса, как первое и основное» (Потебня 1976: 211).
Роль языка в процессе познания не сводится только к закреплению и передаче приобретенных мышлением человека знаний. Язык является самым мощным и основным инструментом этого познания. Образование, уточнение и обогащение основных категорий мышления (понятий) происходит на основе языка. Развитие мышления от низших его форм (наглядно-образного, практического и др.) к высшим формам абстрактного, отвлеченного мышления, с помощью которого только и возможно постигать законы природы, стало возможным благодаря обобщающему характеру языка, на что указывал В. И. Ленин (Ленин, т. 29: 249). С усвоением языка человек в значительной мере овладевает и основными формами, законами мышления. С помощью языка приобретенные человеком знания концентрируются, при этом язык обеспечивает проверку знаний, переработку, применение их в новых условиях для практических и теоретических потребностей человека. Язык не только инструмент духовной познавательной деятельности людей, но также одно из важнейших орудий их конкретной деятельности. «Слово тоже есть дело», подчеркивал В. И. Ленин (Ленин, т.11: 59).
Благодаря языку произошло разделение труда, после чего резко ускорилось развитие производительных сил. Дж. Бернал, крупный английский физик, отмечал, что язык важнейшая производительная сила человека (Бернал 1956: 47). Интеллектуальный познавательный процесс непосредственно связан с процессом материальным: связь между ними обеспечивается языком, который служит, таким образом, посредником не только между людьми, между человеком и природой, но также и между всеми видами духовной и материальной деятельности человека. Язык позволил человеку выйти за пределы непосредственных чувственных восприятии, являющихся для животных основным источником информации о внешней действительности. Как показали эксперименты, проведенные с детьми, грамотные 'носители языка значительно чаще, чем неграмотные, т. е. не владеющие навыками свободного употребления разнообразных по своей синтаксической структуре и словарному составу предложений, используют язык для суждения о предметах, которые находятся за пределами ситуации общения; речь неграмотных в значительно большей степени ситуативно обусловлена (Брунер 1977: 350351).
Язык, ставший у людей главным средством получения знаний, обеспечил возможность каждому человеку пользоваться результатами познавательной деятельности всего человечества, и, напротив, запас общечеловеческих знаний обогащается с помощью языка результатами познавательной деятельности отдельных людей. Язык помогает человеку познавать не только окружающую действительность, но и самого себя. А. А. Потебня указывал: «Язык есть средство понимать самого себя» (Потебня 1976: 149).
Процесс обучения человека осуществляется посредством языка. Понятия, с помощью которых человек осмысливает и познает окружающую действительность, первоначально предстают перед ним в виде слов и их значений. В последующем эти понятия развиваются, обогащаются, совершенствуются как в процессе практической деятельности человека, так и в процессе получения знаний через язык. Посредством языка человек не только получает обобщенные знания, но и расчленяет явления действительности на составные элементы, которые отражаются сознанием как целостные представления (Выготский 1956: 378).
Синтезирующий и анализирующий характер мышления наиболее наглядно и конкретно представлен в формах языка. Так, расчленение действительности нашим сознанием четко фиксируется в языке дискретными единицами словами. Причем в лексике любого языка действительность представлена не только в расчлененном, но и в значительной степени расклассифицированном и обобщенном виде, поскольку, с одной стороны, помимо отдельных предметов (солнце, Днепр, Минск и т. п.), слова обозначают также и целые их совокупности, классы (дерево, человек, дом и т. п.) и, с другой стороны, в связанных по смыслу словах и группах слов отражается классификация реалий действительности (слова со значением времени, термины родства и т. д.).
Классифицирующая и абстрагирующая роль языка отражается также и в его грамматических формах, в частности, в грамматическом делении слов по частям речи факты действительности представлены как предметы мысли (существительные), действия (глаголы), признаки (прилагательные) и др. С помощью суффиксов группируются слова, выражающие значение отвлеченного качества (в русском языке суффикс -ость), состояния (суффикс -ство) и т. п. (Виноградов 1975: 193194). Грамматические свойства языка, помимо классифицирующей роли, выполняют также организационную функцию, благодаря которой по определенным правилам, свойственным каждому языку, можно строить бесчисленное количество высказываний, что позволяет языку верно отражать меняющуюся действительность и постоянно расширяющиеся наши знания о ней. Одновременно в грамматических категориях и связях фиксируется абстрагирующая функция языка, посредством которой в нем получают формальное выражение наиболее обобщенные правила, позволяющие целенаправленно организовать работу нашего мышления и выражать ее результаты в виде высказываний и предложений.
Если в целом процесс познания человечества осуществляется, согласно ленинской теории отражения, «от живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике» (Ленин, т. 29: 153), то язык делает возможным для каждого отдельного человека в процессе обучения сначала знакомиться с абстрактными понятиями, а затем переходить к их конкретизации, уточнению, обогащению. Такой путь познания ускоряет умственное развитие человека, быстрее подготавливает его к самостоятельной познавательной деятельности. Важная роль языка в процессе познания обеспечивается также чрезвычайной гибкостью языка и способностью его к изменению. Язык развивается вместе с познанием, и основным источником развития языка является разрешение противоречия между наличными средствами языка и потребностью человека выразить новую мысль, возникшую в процессе общения и в процессе познания (Ломтев 1976: 14). Данное противоречие изменяет язык, поднимает его на уровень достигнутых человеком знаний. Взаимный процесс развития языка и познания свидетельствует об их неразрывном единстве.
2.2.8. Логическое мышление и язык. Соотношение категорий языка и мышления
В сложном соотношении между частными (отдельными) категориями языка и категориями мышления отражаются многие аспекты связи языка и мышления в целом. Диалектические и формальные законы мышления изучаются в логике, которая, помимо этих законов, устанавливает и исследует основные категории мышления, свойственные человеческому разуму. Законы логического мышления едины для всех людей, независимо от того, на каком языке они говорят. Это значит, что сознание всех людей отражает объективную действительность, в которой действуют единые законы. Сознание человека постигает эти законы в течение длительной практики, трудовой деятельности. В. И. Ленин указывал, что «практическая деятельность человека миллиарды раз должна была приводить сознание человека к повторению разных логических фигур, дабы эти фигуры могли получить значение аксиом» (Ленин, т. 29: 172).
В науке о языке отмечаются прямо противоположные подходы к решению вопроса о соотношении языковых и логических категорий. Если, с одной стороны, такой видный представитель психологического направления в языкознании, как Г. Штейнталь утверждал, что «категории языка и логики несовместимы и так же мало могут соотноситься друг с другом, как понятия круга и красного» (Звегинцев 1964: 124), то, с другой стороны, в работах ученых наблюдается тенденция подвести языковые категории под логические, о чем свидетельствует, например, попытка ученых создать универсальную грамматику, т. е. единую грамматику для всех языков. Начало логическому направлению в грамматике положил древнегреческий философ Аристотель, в средние века французские аббаты Антуан Арно и Клод Лансло опубликовали «Всеобщую рациональную грамматику», в XIX в. немецкий ученый Карл Беккер продолжил традицию логической грамматики в труде «Организм языка». В настоящее время логицизм в грамматических исследованиях представлен таким лингвистическим направлением, как трансформационная грамматика и грамматика непосредственно составляющих.
Наиболее перспективными представляются поиски таких решений, проблемы соотношения языковых и логических категорий, при которых эти категории не разъединяются и не отождествляются, а исследуются с точки зрения характера связи между ними, при этом определяются общие и различительные особенности, свойственные им. Так, рассматривая общие моменты, которые сближают логические и языковые категории, можно отметить, что логика оперирует такими категориями, как субъект, объект, предикат, понятие, суждение, умозаключение и др. Во многих языках этим логическим категориям могут соответствовать языковые категории: подлежащее, дополнение, сказуемое, слово, предложение и др. Общечеловеческий характер логического мышления, основной формой выражения которого является язык, неизбежно приводит к выводу, что в основе всех языковых категорий и в соотношениях между ними так или иначе лежат логические категории и законы. В свою очередь логические категории выступают в каждом конкретном языке в том или ином грамматическом и лексическом использовании: связь между логическими и языковыми категориями проявляется прежде всего в том, что невозможно выразить средствами языка ни одну мысль, не представив ее грамматически оформленными словами. Однако связь логических и языковых категорий проявляется не только в этом. С помощью категорий и законов мышления формируются нормы сознания, т. е. категории языка обусловлены логическими категориями и законами, которые, кроме этого, определяют общую структуру человеческой речи, устанавливают основные соотношения между членами высказывания. Ж. Вандриес отмечает, что «главные логические категории мы находим у всех мыслящих людей: они, естественно, лежат в основе грамматических категорий» (Вандриес 1937: 112).
Основу синтаксической структуры предложения образуют предикативные отношения между его членами. Эти отношения вырабатываются и устанавливаются законами мышления. Многие виды логических отношений, почти автоматически используемые в повседневной речи для построения высказываний, допускают возможность практически безошибочно делать правильные следствия даже в тех случаях, когда в исходных предложениях употребляются бессмысленные слова. Например, из предложений Все гудлы являются снурдами. Этот габуг является гудлом нетрудно сделать верное умозаключение Следовательно, этот габуг является снурдом, хотя в нашем опыте не содержится понятий о гудлах, снурдах, габугах (Черри 1972: 290291). Сочинительные и подчинительные связи между членами предложения отражают в целом соответствующие связи между обозначаемыми этими членами предложения реалиями, существующими в объективной действительности и фиксируемыми человеческим сознанием. В основе деления знаменательных слов по частям речи лежит классификация нашим сознанием реальной действительности на предметы, действия, признаки. Синтаксический анализ предложения обычно начинается с выявления субъекта и объекта действия. Грамматически правильные, но логически неверные предложения, как правило, не используются в осмысленной речи, хотя обратное, т. е. логически осмысленное, но грамматически неправильное предложение, вполне возможно во взволнованной речи или в речи человека, говорящего на неродном языке, и в целом понятно.
Однако следует подчеркнуть, что большое разнообразие и специфичность национальных языков приводит к несовпадению языковых и логических категорий как по количеству, так и по выражаемому ими содержанию. Во-первых, языковых категорий, и в частности грамматических, гораздо больше, чем логических (Потебня 1958: 69); во-вторых, даже такие языковые категории как время, число, лицо и др., в основе которых лежат явления действительности, имеющие одну и ту же объективную сущность, заметно отличаются в разных языках по своему содержанию и употреблению. Так, например, если в немецком, датском, русском и белорусском языках для обозначения понятийного второго лица единственного числа возможно использование в качестве формы вежливости местоимения третьего лица множественного числа (соответственно Sie, De, они, яны.), то для чешского языка подобные употребления местоимений не характерны.
Необходимо отметить также, что мышление человека в целом не является строго логическим, рациональным, поскольку в нем отражаются также человеческие эмоции, желания, воля, характер. В то время как логика стремится освободить мысль от ее аффективных компонентов и исследовать мышление в чистом виде, язык фиксирует в себе все аспекты умственной деятельности, включая эмоции, отсюда наличие в языке междометий, грамматических категорий модальности, наклонения и др., не имеющих соответствий в логике. По словам Г. Шухардта, «аффективное и логическое пронизывают всю жизнь языка, причем первое усложняет, второе упрощает» (Шухардт 1950: 238). Более конкретные элементы сходства и различия между единицами языка и мышления можно проследить на примере соотношения слова и понятия, грамматических и логических категорий.
2.2.9. Слово и понятие
Важнейшей единицей языка является слово. Наиболее близкой логической категорией, соответствующей слову, может служить понятие. При этом научные и обыденные понятия объединяет то, что они служат обобщениями чувственных представлений и образов; обобщенными названиями являются также соотносимые с научными понятиями терминологические слова и с обыденными понятиями повседневные слова.
Проблема соотношения слова и понятия в науке о языке решается неоднозначно, причем внимание исследователей сосредоточено преимущественно на выявлении характера связи между этими категориями. Одни языковеды рассматривают слово и понятие в качестве органического единства двух явлений, не существующих друг без друга. Так, Ф. де Соссюр отмечает: «Такие понятия, как «дом», «белый», «видеть» и т. д... становятся языковыми сущностями лишь благодаря ассоциации с акустическими образами. В языке понятие есть свойство языковой субстанции, так же как определенное звучание есть свойство понятия. Эту двустороннюю единицу часто сравнивают с человеческой .личностью как целым, состоящим из тела и души. Сближение малоудовлетворительное. Правильнее было бы сравнить ее с химическим соединением, например с водой, состоящей из водорода и кислорода; взятый в отдельности каждый из этих элементов не имеет ни одного из свойств воды» (Соссюр 1977: 135). Другие языковеды считают, что слово и соответствующая ему единица мышления находятся между собой в отношении формы и содержания: слово является формой, мысль (понятие) содержанием этой формы (Потебня 1958: 20).
Согласно еще одной точке зрения, слово связано с понятием только своей внутренней стороной, содержанием, или значением, причем между значением и понятием ставится знак равенства, т. е. они фактически отождествляются. А. И. Смирницкий, например, отмечает: «Используемое для осмысления предмета (явления) слово выражает определенный смысл, содержание известного практического или теоретического понятия, которое и выступает как смысловое значение слова» (Смирницкий 1956: 154). Более осторожно подходят к соотношению этих явлений языковеды, которые считают, что понятия не равны значениям, а лишь лежат в их основе (Щерба 1974: 47).
Общепризнанным можно считать тот факт, что понятия и значения слов тесно взаимосвязаны между собой: изменение наших понятий по мере более глубокого познания окружающей действительности в конечном счете находит отражение в изменениях значений слов. Главным средством формирования и развития понятий являются знания и опыт человека, которые фиксируются, обрабатываются и передаются с помощью слов и их значений.
Несмотря на взаимообусловленную связь слов и понятий, между данными категориями языка и мышления наблюдаются и существенные различия. Многие слова любого естественного языка (к ним относятся в первую очередь местоимения, личные имена, незнаменательные слова) не имеют прямого соотношения с конкретными понятиями. Даже в сфере знаменательных слов, где, казалось бы, на первый взгляд, связи лексических значений и логических понятий носят более или менее непосредственный характер, наблюдается множество несоответствий, асимметричных и противоречивых отношений между словами и понятиями. В первую очередь, нужно отметить несовпадение слова и понятия с количественной стороны. Одному понятию в языке может соответствовать одно, два, три, четыре и практически до бесконечности число слов. Так, понятие о нашей стране можно выразить одним словом Родина, двумя Советский Союз, четырьмя Союз Советских Социалистических Республик, множеством слов, например, в энциклопедических словарях или в других справочных изданиях, а также в учебной литературе и специальных монографиях, посвященных раскрытию понятия о нашей стране.
Подобное различие объясняется тем, что слово двусторонняя единица, представляющая собой единство материальной формы и внутреннего содержания (значения). Двусторонняя природа слов делает возможным изучение их структуры отдельно в плане выражения (ср.: фонетический состав слова, морфологическое членение слова и др.) и в плане содержания (исследование лексических значений). В отличие от слова понятие односторонняя сущность, представляющая собой абстракцию, или «сокращения, в которых мы охватываем, сообразно их общим свойствам, множество различных чувственно воспринимаемых вещей» (Маркс, Энгельс, т. 20: 550). По словам В. И. Ленина, «понятие есть сущность предмета» (Ленин, т. 29: 253), а формы выражения, проявления сущности не являются конечными. Именно поэтому невозможно изучать внешнюю структуру понятий. Слово связано с понятием только своим значением.
Количественное несоответствие слова и понятия в плане выражения проявляется не только в том, что одно понятие может выражаться многими словами и сочетаниями слов. Наблюдается и противоположная тенденция: почти каждое знаменательное слово в естественном языке многозначно и поэтому соотносится более чем с одним понятием. Единство материальной формы слова и его содержания носит диалектический характер, суть которого заключается в том, что форма слова стремится вместить в себя как можно больше содержания (отсюда наличие в языке полисемии, слов, соотносимых с несколькими понятиями), а содержание слова, напротив, стремится приобрести в языке как можно больше материальных форм для своего выражения (отсюда наличие в естественных языках разных по форме слов, соотносимых с одним понятием, синонимов, вариантов слов. См. об этом Звегинцев 1965: 8590).
Диалектическое соотношение содержания и форм языковых единиц наблюдается и в случаях энантиосемии, когда одна и та же материальная форма слова вмещает в себя понятия с противоположными значениями. Так, например, слово герой может относиться к человеку, совершившему боевой или трудовой подвиг, и в ироническом смысле к человеку, совершившему неблаговидный поступок (ср. также энантиосемию в словах: задуть задуть доменную печь, но задуть свечу, разбить разбить стакан, но разбить сквер, убрать убрать мусор, но убрать елку и т. д.).
Два и более понятия могут выражаться одним словом, самой внешней структурой слова. Так, слово дом-ик выражает по существу два понятия: понятие 'дом' плюс понятие 'уменьшительность', оформляемое суффиксом -ик (ср.: адекватное выражение, передаваемое двумя словами, маленький дом).
Совмещение разных понятий (в том числе противоположных но смыслу) в одной форме слова и выражение разными по форме словами одного и того же понятия свидетельствует о сложной диалектической связи между языковыми категориями словами и логическими категориями понятиями.
Каждое слово в конкретном употреблении может быть эмоционально окрашенным, ибо слова выражают не только мысли, понятия, но и наши личные отношения к реалиям, обозначенным употребляемыми словами. Понятия так же, как и другие категории логики, чувственно нейтральны, хотя отправным, движущим моментом к познанию (к образованию новых понятий, изменению, обогащению старых) служат чувства, желания, воля человека.
В значениях слов, обозначающих одни и те же реалии, в разных языках могут фиксироваться дополнительные смысловые оттенки, свойственные словам только данного языка. Так, для носителей русского языка кленовый лист отличается от березового, дубового, липового, осинового и т. д., пожалуй, только формой (возможно, и некоторыми другими внешними признаками размером, цветом, запахом и т. д.), тогда как в Канаде с кленовым листом связан дополнительный и очень существенный смысл: на государственном флаге Канады изображен кленовый лист, отсюда страна кленового листа другое название Канады. Для носителей русского языка дополнительный символический смысл имеет слово березка (ср.: название известного во всем мире танцевального ансамбля «Березка», названия фирменных магазинов для иностранцев «Березка» и др.).
В последнее время возникло целое направление, называемое лингвострановедением, которое специально исследует вопросы о способах выражения действительности средствами конкретного национального языка. В нашей стране уже издаются лингвострановедческие словари, например «Великобритания» и «Образование в СССР». В связи с этим можно заключить, что слова и их значения н а ц и о н а л ь н о е явление, а понятие и н т е р н а ц и о н а л ь н о е явление. Правда, здесь необходимо отметить, что значения слов и понятия, относящиеся к области политики, идеологии, религии и т. п., носят не национальный и интернациональный, а мировоззренческий характер, или классовый, и во многом зависят от социально-политического и экономического устройства того государства, в котором используется данный язык.
Понятия систематизируются в сознании людей только по содержательному признаку, тогда как лексическая система многомерна: слова упорядочиваются в систему по семантическим, грамматическим, стилистическим, частотным, словообразовательным и другим признакам (Супрун 1978: 58 и далее).
Понятия непосредственно связаны со знаниями, и поэтому, несмотря на интернациональный характер понятий в целом, они у каждого человека в какой-то мере индивидуальны, что зависит от образования, культуры, сферы занятий, возраста, социального положения данного человека. Значение слова вбирает в себя не все свойства, признаки соотносимого с ним понятия, его основные черты, и поэтому является более широкими по содержанию в сравнении с понятием. Именно благодаря данному свойству языковых значений возможно общение между различными людьми, ибо язык в значительной мере нейтрализует посредством общих значений слов индивидуальные расхождения в понятиях, которыми мыслит отдельный человек.
2.2.10. Грамматические и логические категории
Довольно сложные и противоречивые связи наблюдаются в сфере соотношения частных логических и грамматических категорий. В генетическом плане вполне очевидно предположение о том, что тому или иному грамматическому явлению соответствовала конкретная логическая категория, которая к настоящему времени в связи с развитием нашего мышления могла утратить непосредственную содержательную связь с грамматической категорией. Некоторые исследователи не только подчеркивают историческую связь между грамматическими и логическими категориями, но и считают, что «большинство грамматических явлений имеет преимущественно логический характер» (Балли 1961: 299).
Отдельные грамматические категории сохраняют и ныне довольно четкую и прямую связь с логическими категориями. Так, грамматические категории числа, времени, лица более или менее строго соответствуют во многих языках выражаемым ими реальным явлениям. Между другими грамматическими и логическими категориями содержательная связь наблюдается в несколько ослабленном и не всегда последовательном виде (ср., например, грамматическую категорию рода и понятие биологического пола). Некоторые грамматические категории отражают в себе не различия в объективной действительности, а разные отношения человека к этой действительности (ср., например, категории залога, модальности, наклонения и др.). Количественное несовпадение грамматических и логических категорий дополняется неравномерным распространением грамматических категорий в разных языках, а также своеобразной спецификой .их (грамматических категорий) содержания. Славянским языкам, например, свойственна грамматическая категория вида, отсутствующая в германских и романских языках, которые, в свою очередь, имеют грамматическую категорию определенности неопределенности, отсутствующую в славянских языках. Если в русском и белорусском языках насчитывается шесть падежей, то в чешском языке их семь, в немецком четыре, в английском всего два и т. п.
Разнообразный вид связей наблюдается в сфере соотношения такого грамматического явления, как предложение, и логического суждения. Предложение может совпадать по структуре с суждением. Так, в предложении Студент читает книгу грамматическим явлениям подлежащему, сказуемому и дополнению соответствуют логические понятия субъекта, предиката и объекта. Но, принимая во внимание, что язык это чрезвычайно избыточная система (благодаря этой избыточности язык является самым надежным коммуникативным средством), мы можем опускать в речи многие языковые элементы, соотносимые с логическими категориями, и тем не менее сохранять цельность высказывания. В слове читаю, например, которое в конкретной ситуации способно выполнять роль предложения, субъект действия соотносится не с отдельным словом, а выражен личным окончанием глагола (ср. смену субъекта в других окончаниях этого же глагола: чита-ешь, чита-ем, чита-ют и т. п.). В то время как в русском языке форма глагола может содержать указание только на субъект действия, в других языках, например в нивхском, в грамматической форме глагола может выражаться указание и на объект действия: H'u ujg 'Я (его) убил', где показатель и в глаголе соотносится с объектом действия (Панфилов 1971: 213). Одна и та же логическая категория, например субъекта, может "выражаться' в одном и том же языке разными грамматическими средствами: подлежащим, дополнением, личными окончаниями глаголов. В словах, относимых в грамматике к категории состояния [жарко, холодно, скучно и т. п.), фактически может содержаться в свернутом виде суждение со всеми своими членами. Так, например, предложение, выраженное одним словом Скучно, адекватно по" содержанию логическому суждению Я испытываю скуку (Мещанинов 1967: 10).
Связь между сопоставляемыми логическими и грамматическими категориями может приобретать противоположный по содержанию смысл. Так, мы часто употребляем в речи для выражения действия, ещё не совершившегося, глагольную форму прошедшего времени (ср.: Ну, я пошел, говоря о действии, которое последует за данными словами). Иногда используем слова во множественном числе, хотя в действительности речь идет о единственном числе (ср.: обычные в научных монографиях выражения мы полагаем, мы считаем и т. д., в то время как книгу написал один автор).
Сложность взаимосвязи логических и грамматических явлений обусловлена еще и тем, что, как уже подчеркивалось, логическое мышление не является единственным видом мышления человека. Люди могут мыслить и часто мыслят нелогично. Крупный французский психолог Ж. Пиаже утверждает: «Умственная деятельность не является всецело деятельностью логической. Можно быть умным и в то же время не очень логичным» (Пиаже 1932: 372). Разнообразные виды мышления опосредованы языком и реализуются с помощью множества грамматических категорий и средств, связь которых с логическими понятиями и внешней действительностью при реальном употреблении языка может носить самые различные формы.
Способность логически мыслить человек вырабатывает в длительном процессе познания действительности, тогда как грамматикой языка он в основном овладевает уже в первые годы жизни. В значительной мере вместе с нормами и правилами языка человек усваивает способы и приемы расчленения и осмысления внешней действительности, т. е. воспринимает ее именно в том направлении, в котором ему указывает его родной язык. Эта проблема поставлена в выдвинутой языковедами гипотезе лингвистической относительности.
2.2.11. Гипотеза лингвистической относительности
Суть гипотезы л и н г в и с т и ч е с к о й о т н о с и т е л ь н о с т и сводится к тому, что языку в процессе восприятия человеком действительности отводится ведущая роль. Согласно этой гипотезе, язык организует опыт человека, формирует структуру его сознания, расчленяет действительность и представляет ее в сознании неповторимым, специфическим для данного языка образом. Исходя из различия национальных языков, авторы гипотезы делают вывод, что действительность представляется людям, говорящим на разных языках, неодинаковой и каждому языку соответствует своя логика мышления.
Некоторые общие положения гипотезы лингвистической относительности сформулировал еще в XIX веке Вильгельм фон Гумбольдт. Он писал: «Весь язык в целом находится между человеком и воздействующей на него внутренним и внешним образом природой. Человек окружает себя миром звуков, чтобы воспринять и усвоить мир предметов... Так как восприятие и деятельность человека зависят от его представлений, то его отношение к предметам целиком обусловлено языком» (Звегинцев 1964: 99). Если принять во внимание, что В. фон Гумбольдт практически отождествлял язык и мышление, язык и весь духовный мир человека, а также тот факт, что он находился под сильным влиянием идеалистической философии Гегеля, то нетрудно видеть философскую основу его высказываний.
Дальнейшее развитие гипотеза лингвистической относительности получила в работах видного американского языковеда Э. Сепира, который, в частности, подчеркивал: «Реальный мир» в значительной мере бессознательно строится на языковых нормах данного общества... Миры, в которых живут различные общества, отдельные миры, а не один мир, использующий разные ярлыки... Или иным образом, мы видим, слышим, воспринимаем так, а не иначе потому, что языковые нормы нашего общества предрасполагают к определенному отбору интерпретаций» (Звегинцев 1965: 233).
Другой американский исследователь, Б. Уорф, который вначале работал инженером по технике противопожарной безопасности в одной из страховых компаний, анализируя и описывая случаи возникновения пожаров, пришел к выводу, что главным виновником этих пожаров является язык. Уорф утверждал, что рабочие очень осторожно ведут себя возле наполненных бензином цистерн и совершенно иначе возле пустых цистерн курят, бросают окурки, несмотря на то что пустые бочки из-под горючего взрывоопасны: в них содержатся испарения бензина, т. е. существует опасная ситуация. Но люди в своем поведении ориентируются не на эту опасную ситуацию, а на табличку со словом «Пустые», находящуюся возле бочек. Таким образом, поведение людей объясняется, по Уорфу, сугубо лингвистическими факторами. Заинтересовавшись проблемой влияния языка на поведение людей, Уорф начал изучать языки американских индейцев и обнаружил, что действительность в этих языках отражена и представлена иначе, чем в языках европейских. Так, например, числа в европейских языках абстрагированы от фактов, предметов и явлений, которые подвергаются счету: мы не делаем различий между числами в выражениях типа десять шагов, десять дней, десять человек и т. д., а в языке американских индейцев хопи выражение несколько дней воспринимается не так, как несколько человек. Например, в выражении 10 дней у индейцев хопи заключено указание не столько на конкретное число, сколько на процесс счета. Так, мысль, содержащаяся в высказывании Они пробыли 10 дней, оформляется у них следующим образом: Они пробыли до одиннадцатого дня или Они уехали после десятого дня, тогда как понятие несколько человек воспринимается как последовательное появление одного и того же человека. Временной глагольной системе европейских языков, где четко различаются более ранние и более поздние отрезки времени, выстроенные в последовательный ряд, в языке хопи противопоставлены формы, которыми говорящий утверждает о различной степени длительности времени и направлении этой длительности, причем в представлении времени не различается, когда один период времени кончился и начался другой. Подобные наблюдения привели Уорфа к утверждению, что «мир предстоит перед нами в калейдоскопическом потоке впечатлений, которые организуются нашим сознанием, и это совершается главным образом посредством лингвистических систем, запечатленных в нашем сознании» (Новое в лингвистике, вып. 1, 1960: 174).
Несомненно, что язык оказывает влияние и на наше мышление и на восприятие внешней действительности; при этом очевидно также, что в каждом языке действительность представлена не идентичным образом. Многочисленные несоответствия наблюдаются как в области лексики, так и в области грамматики. Там, например, где носители русского и белорусского языков, не задумываясь, употребляют слово река (рака), французы вынуждены делать выбор между fleuve и riviere, и, напротив, там, где французы (англичане и немцы) пользуются для названия определенного цвета одним словом bleu (blue, blau), русские и белорусы разграничивают цветовой спектр двумя словами: синий (ciнi) и голубой (блакiтны). В то время как в индоевропейских языках предложения имеют с логической точки зрения обычно субъектно-предикатную структуру, «языки индейцев показывают, что с соответствующим грамматическим строем можно создавать вполне осмысленные предложения, которые не делятся на субъекты и предикаты» (Новое в лингвистике, вып. 1, 1960: 194).
Однако языковые различия еще не свидетельствуют о том, что отдельный язык или группа родственных языков обладают своей логикой, а действительность воспринимается носителями этих языков по-разному. Посредническая роль языка между действительностью и нашим сознанием заключается не только в том направлении, которое определили авторы гипотезы лингвистической относительности (язык > мышление > действительность), но и в обратном. В результате общая формула соотношения этих трех сущностей выглядит так: действительность <> мышление <> язык. В целом не язык навязывает нам то или иное восприятие действительности, а, напротив, действительность неодинаково отражается в различных языках в силу нетождественных условий материальной и общественной жизни людей. Совокупности признаков, свойственные явлениям действительности, могут неодинаково обобщаться в разных языках, что и приводит к семантическим расхождениям в словах, соотносимых с одними и теми же реалиями. Так, наличие в языке хопи слова, обозначающего класс «летающие минус птицы» (это слово используется для наименования летчиков, самолетов, насекомых и т. д.), «обусловливается не субъективным произволом языка хопи, а реальной объединенностью большой группы предметов, которая вызвана наличием у всех предметов способности летать и отсутствием у них специфических свойств птиц» (Философские основы 1977: 38). В то же время каждый из признаков, свойственный реалии, может быть положен в основу ее наименования, благодаря чему один и тот же предмет в зависимости от его значимости в том или ином обществе получает разное количество названий. В языке филиппинцев существует 80 слов для названия риса именно благодаря той важной роли, которую играет в жизни филиппинцев этот продукт. У народов Севера много наименований для обозначений снега, у горцев для обозначения различных видов гор, у некоторых африканских племен для обозначения бананов и т. д. опять-таки благодаря той роли, которую играют в их жизни данные реалии. Таким образом, язык не столько преобразует действительность, сколько отражает ее в своих формах. Внешние условия жизни, материальная действительность определяют сознание людей и их поведение, что находит отражение в грамматических формах и лексике языка. Логика человеческого мышления, объективно отражающего внешний мир, едина для всех людей, на каком бы языке они ни говорили.
2.2.12. Виды мышления и язык
Тесная связь языка и мышления как в генетическом, так и в онтологическом плане еще не означает, что данные явления образуют единое целое. Связи, имеющиеся между ними, носят неоднородный противоречивый характер и в некоторых случаях затушевываются или даже теряются. При этом необходимо подчеркнуть, что мышление это умственный процесс, сущность которого заключается, с одной стороны, в оперировании конкретными образами и представлениями для получения и передачи знаний о внешней действительности и нашем внутреннем состоянии и, с другой стороны, в образовании абстрактных понятий и оперировании ими для получения качественно новых знаний о мире. В первом случае оперирование элементами мысли носит отражательный, констатирующий характер нашего восприятия действительности, во втором случае мы фактически сталкиваемся с решением различного рода умственных задач, выходя за пределы данной чувственной информации.
В основе любой мыслительной деятельности лежит различное по степени абстрактности отражение сознанием внешней действительности. Способность мозга объективно отражать внешний мир делает возможным правильную ориентацию человека в этом мире, приспособление к нему и в значительной степени преобразование его. Первичная функция мышления человека фактически сводится к согласованию его поступков, действий и в целом образа жизни с законами природы и с законами, действующими в человеческом обществе. Физическая деятельность человека управляется мозгом на основании получаемой извне информации об окружающей действительности. Это значит, что так называемое наглядно-образное и действенное (практическое) мышление, заключающееся в нашем разумном поведении в соответствии с законами природы и общества, осуществляется на основании непосредственной информации в виде ощущений, образов, представлений и может протекать без помощи языка. Этот вид мышления присущ и высшим животным, причем мыслительная деятельность животных осуществляется с помощью тех же видов умственных операций, которыми пользуется человек. Ф. Энгельс по этому поводу писал: «Нам общи с животными все виды рассудочной деятельности: индукция, дедукция, следовательно, также абстрагирование ... анализ незнакомых предметов (уже разбивание ореха есть начало анализа), синтез (в случае хитрых проделок у животных), и, в качестве соединения обоих, эксперимент... По типу все эти методы стало быть, все признаваемые обычной логикой средства научного исследования совершенно одинаковы у человека и высших животных. Только по степени (по развитию соответствующего метода) они различны» (Маркс, Энгельс, т. 20: 537).
Разработанное И. П. Павловым учение о двух сигнальных системах свидетельствует о том, что мышление на уровне первой сигнальной системы может осуществляться без слов и в одинаковой мере свойственно и человеку и высшим животным. Осуществляемая на базе первой сигнальной системы более сложная форма отражения действительности с помощью второй сигнальной системы (к которой, кстати, относится и вербальный язык человека) свойственна во всей совокупности только человеку. Умственная деятельность, связанная с использованием второй сигнальной системы, в подавляющем большинстве случаев протекает с помощью языка, и главное, стала возможной только благодаря языку. Элементами мышления второй сигнальной системы являются уже не конкретные образы чувственно воспринимаемых предметов и явлений внешней действительности, а представления и понятия, которые могут возникать или воспроизводиться в сознании человека и при отсутствии предметов, лежащих в основе образования этих представлений и понятий. Причем данные представления связываются не с отдельными конкретными предметами, а с целыми классами их, что делает категории мышления, отражающие эти классы предметов,. обобщенными, абстрактными единицами, которые позволяют нам сводить к единству практически неисчислимое многообразие предметов, явлений и свойств окружающей действительности. Формирование абстрактных представлений и понятий у человека стало возможным благодаря языку, одно из важнейших свойств. которого заключается в обобщении и материальном закреплении наших знаний.
Мышление человека по мере своего развития становится все более отвлеченным. С одной стороны, язык, развиваясь вместе с мышлением, постепенно утрачивает мотивированную связь с обозначаемыми им явлениями действительности и формы языка (слова) вмещают в себя все более широкое содержание. С другой стороны, в связи с дифференциацией наших мыслей язык обогащается элементами со строго определенным смыслом (например, многие термины). Эти разнонаправленные языковые процессы усложняют виды связей мышления и языка: простая повседневная мысль человека может выражаться посредством слов с широким содержанием (и многозначных слов), а отвлеченную мысль специалист стремится воплотить в словах с терминологически строгим и узким значением. К тому же как сам процесс, так и конечный результат умственной деятельности многих мыслителей могут опосредоваться и оформляться не только словами языка, но и другими видами знаков, зрительными и слуховыми образами, воплощаться в математических формулах, чертежах, картинах, шахматных комбинациях, в конструкциях машин и различных сооружений и т. д. Многообразие форм умственной деятельности человека порождает и разные материальные формы выражения, наиболее универсальной из которых является язык. Более того, способность человека к оперированию элементами мысли, выражающимися не только в словах, но и в других материальных формах, возможна только благодаря языку. А. А. Потебня отмечал: «Творческая жизнь живописца, ваятеля, музыканта невыразима словом и совершается без него, хотя и предполагает значительную степень развития, которая дается только языком» (Потебня 1976: 68).
При творческой умственной работе каждый мыслящий человек несомненно сталкивался с мучительной необходимостью найти нужные, оптимальные слова для выражения своей мысли, особенно если эта мысль нестереотипная, новая. Таким же сложным и трудным может быть и обратный процесс процесс перехода слова в мысль (когда человек выступает в роли читателя или слушателя). При этом степень понимания передаваемых с помощью речи мыслей зависит, с одной стороны, от общего интеллектуального развития слушателя (читателя) и его компетентности в той области, к которой относится высказываемая мысль и, с другой стороны, от способа оформления данной мысли в речевое высказывание. Разумеется, для выражения хорошо отработанных, а также обыденных и констатирующих мыслей, связанных с передачей посредством языка частых и повседневных явлений нашей жизни (Идет снег, Закрой дверь и т. п.), не нужно больших умственных усилий как со стороны говорящего, так и со стороны слушающего благодаря прочной, стереотипной связи между подобного рода мыслями и языковыми выражениями, используемыми для их передачи. В этих случаях мышление и речь чаще всего образуют единый речемыслительный процесс, хотя и здесь вполне возможны разрывы связи между элементами мышления (понятиями, представлениями) и элементами языка (словами), т. е. возникают трудности в выборе необходимых слов для выражения имеющегося в сознании говорящего представления.
Оптимальное выражение мысли с помощью слов зависит не только от умственных способностей человека, от его умения владеть данным языком, но и от общего уровня развития языка данной эпохи.
Вполне допустимо полагать, что как в жизни всего общества, так и в жизни каждого отдельного человека на разных этапах их умственного и духовного развития язык и мышление по-разному взаимосвязаны: характер их отношений меняется в зависимости от многих факторов (для отдельного человека этими факторами служат возраст, образование, род занятий, психическое состояние в момент говорения и т. д.).
В целом путь мысли от ее зарождения до воплощения в какой-либо материальной форме обычно опосредован языком даже в тех случаях, когда конкретный умственный процесс не пересекается со словами и не выражается в них, поскольку не только сама способность к абстрактному мышлению, но и понимание мыслей и идей, представленных в некоторых отраслях знаний неязыковыми средствами, возможны, видимо, лишь на базе языка. Крупный физик XX века В. Гейзенберг указывал, что «для физика возможность описания на обычном языке является критерием того, какая степень понимания достигнута в соответствующей области» (Гейзенберг 1963: 141). Неязыковые формы мышления отражают в основном специфическую умственную деятельность, которая присуща не всем людям (не каждый человек способен создавать музыкальные произведения, писать картины, конструировать машины и т. п.), тогда как выражение мысли с помощью языка является всечеловеческим, универсальным явлением.

2.3. ЯЗЫК КАК ЗНАКОВАЯ СИСТЕМА
2.3.1. Общее понятие знака и знаковой системы. Виды знаков
Со знаками мы встречаемся во всех тех случаях, когда вместо одного предмета, явления, действия и т. п. используется другой материальный факт, заменяющий или замещающий ту или иную реалию, а также совокупности реалий. Действительность воспринимается человеком не только непосредственно, но и в значительной мере с помощью различных знаков, а в отношениях между людьми знаки играют первостепенную роль. Разнообразные знаки вошли в жизнь людей настолько глубоко и прочно, что ее невозможно представить без них. В этом нетрудно убедиться, проследив за любым будничным днем, например, студента: звонок будильника, циферблат часов, денежные знаки, огни светофора, жетон в гардеробе за пальто, рукопожатия или словесные приветствия, звонок на занятия, вставание при входе преподавателя, акустические и письменные знаки человеческой речи, звонок с занятий и т. п. и т. д.
Знаки этикета, дорожные знаки, вербальные знаки, знаки различия на погонах у военнослужащих и милиционеров, нотные знаки, знаки-изображения на улицах городов (ножницы знак парикмахерской, книгазнак книжного магазина и т.д.), денежные знаки, праздничные фейерверки, различные билеты (на транспорт, в кино, театр и т.д.), многочисленные показания приборов (часы, счетчики, термометры и т. п.), знаки-рекламы, математические знаки, знаки-жесты, знаки предостерегающие, предписывающие, объявляющие, советующие они окружают человека в общественных местах и дома.
Знак позволяет человеку выходить за пределы чувственно воспринимаемых явлений и служит тем самым материальной опорой мышления, способствуя его дальнейшему развитию. С помощью знаков преодолевается пространство и время, посредством знаков человек накапливает, передает и получает разнообразную информацию о внешней действительности и благодаря знакам лучше познает ее и эффективнее воздействует на нее. Знак является такой материально-идеальной сущностью, посредством которой узнается что-то новое, лежащее за пределами его внешней формы.
Каждый вид знаков связан с определенным родом человеческой деятельности, с определенным местом, временем, сферой действий. Тот или иной знак воздействует на человека в совокупности с другими знаками. Знаки, составляющие однородные группы (т. е. связанные общностью функции или назначением), образуют различные знаковые системы. Предварительно знаковую систему можно определить как совокупность знаков, образующих единство на основании внутренних отношений между ними и используемых в определенной сфере человеческой деятельности.
Разнообразную и многоаспектную дифференциацию внешней действительности человек осуществляет с помощью различных знаков. Богатство, глубина, полифункциональность человеческого мышления находятся в прямой связи с разнообразием и количеством знаков, используемых в человеческом обществе на данном этапе его развития. Чем больше и многообразнее число знаковых систем, которое применяет общество в своей жизни, тем более высокой является степень его социального развития, связанного с соответствующим уровнем человеческого мышления.
Все возрастающие по мере развития человеческого общества число и сложность знаковых систем привели к возникновению новой научной дисциплины семиотики, которая анализирует сущность и природу знака, свойства знаков и знаковых систем, рассматривает различные виды знаков и классифицирует их, исследует отношения между знаками, работает над созданием общей теории знаковых систем, изучает знаковую природу естественных и искусственных языков, элементы и черты знаковости, содержащиеся в таких сферах человеческой деятельности, как искусство, литература, культура и т. д.
Основы семиотики заложил американский философ Ч. Пирс (18391914), который определил объект изучения созданной им новой дисциплины (любые системы знаков, применяемые в человеческих коллективах), исследовал сущность, свойства и отношения знаков, дал классификацию знаков на основании их сходства с обозначаемыми реалиями. Из языковедов наибольший вклад в развитие семиотики внес Фердинанд де Соссюр, определивший язык как систему знаков и вскрывший некоторые свойства лингвистического знака. Если Ч. Пирс является основателем семиотики, то Соссюра с полным правом можно считать основоположником лингвосемиотики раздела общего языкознания, изучающего язык как систему знаков.
Несмотря на довольно значительную литературу, посвященную вопросам семиотики и знаковости языка, в языкознании остаются дискуссионными и нерешенными еще многие проблемы. Это, в первую очередь, проблема определения знака. Понимание сущности и природы знака основывается на анализе его свойств;
неодинаковое понимание свойств лингвистического знака приводит к разным толкованиям и определениям самого знака. Не до конца выясненным остается вопрос о соотношении языка с другими знаковыми системами, о специфике языкового знака, об устройстве языка с семиотической точки зрения и др.
Прежде чем приступить к рассмотрению поставленных вопросов, целесообразно произвести дифференциацию различных видов семиотических единиц, которые обычно называются знаками. Сюда относятся такие единицы, как копии, признаки, символы, сигналы и собственно знаки. Разграничить эти виды семиотических единиц можно, согласно идеям Ч. Пирса, на основании характера сходства этих единиц с обозначаемыми реалиями, т. е. с теми сущностями, которые замещаются данными семиотическими единицами.
К копиям, или изображениям, относятся картины, репродукции, фотографии, а также в определенных случаях отпечатки пальцев, следы ступней ног и др. Близки к копиям отдельные виды письменности пиктографическое и в меньшей степени иероглифическое письмо. Среди знаков-копий выделяются знаки искусственные (пиктографическое письмо, картины и т. п.) и естественные (отпечатки пальцев, следы ступней ног и др.).
Признаки, или симптомы, характеризуются тем, что между ними и соответствующими явлениями имеется причинное (естественное, природное) отношение. Например, дым признак огня, черная туча признак дождя, высокая температура у человека признак болезни, учащенный пульс признак возбужденного состояния и т. д.
Генетически с симптомами связан такой вид семиотических единиц, как сигналы. Ф. де Соссюр отмечал, что в сигналах есть «рудимент естественной связи» с тем, что они обозначают (Соссюр 1977: 101). Сигналы используются обычно для оповещения на расстоянии. К ним относятся, например, гудки, звонки, сирены и т. д. Материальной формой сигналов чаще всего является акустическая, наряду с которой используется также и зрительная (сигнальные ракеты и др.).
Знаки-символы сохраняют с обозначаемыми реалиями некоторое структурное сходство, передают через отдельные элементы обозначаемого его целостный образ. Сюда относятся изображение маски символ театра, изображение змеи, обвивающей чашу, символ медицины и т. д.
Собственно знаками можно считать такие виды семиотических единиц, у которых между их формой и тем, что они обозначают, отсутствует всякое сходство. К таким знакам принадлежат большинство лингвистических знаков, некоторые виды дорожных знаков, отдельные знаки воинских различий и т. д.
Деление семиотических единиц в зависимости от характера их связи с соотносимыми с ними реалиями в некоторой степени условно, поскольку коммуникативные системы, используемые в. обществе, включают в себя, как правило, различные виды семиотических средств, т. е. каждый вид знаков используется людьми не изолированно, а в сочетании с другими видами. Симптомы обычно не употребляются ни для коммуникативных целей, ни для обозначения реалий, поэтому к ним понятие «знак» в целом неприменимо и рассматривать их в рамках лингвосемиотики нецелесообразно, тогда как остальные виды знаков во многом сопоставимы с языком и обладают общими с ними свойствами и чертами.
2.3.2. Основные свойства знаков
В качестве знаков могут использоваться практически любые воспринимаемые органами чувств человека материальные явления, но для того чтобы стать знаками, они должны обладать или быть наделенными некоторыми свойствами.
Пожалуй, общепринятой чертой знака служит то, что знак посредством некоторого материального факта замещает другой факт, т. е. один факт используется вместо другого. Отсюда любой материальный факт может стать знаком лишь тогда, когда он что-то обозначает (Мартынов 1966: 41). Однако в этом, казалось бы, бесспорном положении кроется проблема, суть которой заключается в том, является ли знак двусторонней или односторонней единицей. Исследователи, считающие знак двусторонней единицей, полагают, что в знаке обязательно наличие двух сторон: то, что обозначается, или обозначаемое (план содержания), и то, чем обозначается, или обозначающее (план выражения, экспонента). При этом в термины «обозначающее» и «обозначаемое» разные исследователи вкладывают неодинаковый смысл. Еще к древнегреческому философу Сексту Эмпирику восходит идея о том, что «обозначающее есть звук», а «обозначаемое тот предмет, выражаемый звуком, который мы постигаем своим рассудком» (Античные теории... 1936: 69). Такое понимание обозначающего и обозначаемого отмечается у Г. Шухардта (Шухардт 1950: 246) и в некоторых работах советских языковедов (Ломтев 1960: 130; Ревзин 1977: 35). Согласно точке зрения Соссюра, обозначаемое и обозначающее являются психическими сущностями, т. е. «языковой знак связывает не вещь и ее название, а понятие и акустический образ» (Соссюр 1977: 99). Наиболее распространено положение, согласно которому обозначающее представляет собой материальную форму знака, а обозначаемое мыслительное содержание, связанное с этой формой (Степанов Ю. С. 19756: 248; Звегинцев 1965: 411). С точки зрения двусторонней природы знака, знаками являются, например, такие лингвистические единицы, как слова и морфемы.
Специалисты, рассматривающие знак как одностороннюю сущность, полагают, что знак это только «кусочек материи», за которым «общественная практика закрепляет определенные значения» (Солнцев 1977: 114). Поскольку обозначаемое находится за пределами обозначающего и между ними нет естественной связи, обозначаемое образует самостоятельную сущность. Согласно концепции об односторонней природе знака, лингвистические единицы, имеющие план выражения и план содержания (слова, морфемы), не относятся к знакам.
В сущности, идея об односторонности знака покоится на том,. что связь между обозначающим и обозначаемым произвольна, не мотивирована. Фердинанд де Соссюр считал произвольность знака его главным свойством. Действительно, звуковая или графическая последовательность, например, языкового знака (слова) г-в-о-з-д-ь не имеет естественной связи (сходства) с соответствующим предметом, именно поэтому данный предмет можно обозначить другим сочетанием звуков (графем) ср.: в нем. Nagel, белор. цвiк, чеш. hrebik, словенск. zebelj и т. д. Произвольная связь между названием и предметом, по мысли Соссюра, «защищает язык от всякой попытки сознательно изменить его» (Соссюр 1977: 106). Положение Соссюра о немотивированном характере связи между материальной оболочкой знака и обозначаемым фактом было подвергнуто критике Э. Бенвенистом, который показал, что «произвольность существует лишь по отношению к явлению или объекту материального мира и не является фактором во внутреннем устройстве знака» (Бенвенист 1974: 94), т. с. с внутриязыковой точки зрения связь между обозначающим и обозначаемым не произвольна, а необходима. Точка зрения Э. Бенвениста поддержана Р. Якобсоном, подчеркнувшим, что «принцип произвольности языкового знака ... сам оказывается произвольным» (Звегинцев 1965: 396). Впрочем, уже сам Соссюр отмечал, что произвольность знака не абсолютна (Соссюр 1977: 163).
Если принять во внимание путь развития письменной формы языка, начинавшейся с пиктографического письма, знаки которого имели очевидное сходство с обозначаемыми реалиями, а также звукосимволические свойства устной речи, то можно отметить, что хотя в целом современная буквенная форма письменности естественных языков и не позволяет говорить о наличии мотивированной связи между языковым знаком и обозначаемым им предметом, однако полностью отрицать наличие подобной связи все же неправомерно. Имеющиеся во всех языках звукоподражательные слова, сохранение внутренней формы у многих слов естественных языков, мотивированность большинства дорожных знаков, а также многих знаков других коммуникативных систем свидетельствует скорее не о произвольном характере связи обозначаемого и обозначающего, а о таком их соотношении, которое заключается в различной степени сходства, начиная от полной мотивированности знака и кончая произвольным соотношением формы и содержания знака. Данное свойство знака можно назвать относительной условностью связи между означающим и означаемым. Причем, как отмечает Э. Бенвенист, «означающее это звуковой перевод идеи, означаемое это мыслительный эквивалент означающего. Такая совмещенная субстанциальность означающего и означаемого обеспечивает структурное единство знака» (Бенвенист 1974: 93).
Одним из наиболее существенных свойств знака является его коммуникативность, способность нести информацию о внешней действительности, выступать средством общения. В генетическом плане язык и появившиеся на его основе другие знаковые системы возникли именно как средство общения (Маркс, Энгельс, т. 3: 29). Из коммуникативной функции знака вытекает и то, что он с о ц и а л е н, т. е. знаки возникают и существуют только в обществе и для общества, вне людей полноценные знаки практически не появляются, хотя определенными знаковыми чертами обладают некоторые естественные сигналы, используемые в качестве своеобразного средства общения высшими животными. В связи с этим И. А. Бодуэн де Куртенэ говорил о наличии у высших животных «зародыша языка» (Бодуэн де Куртенэ 1963, т. 1: 109). Ю. С. Степанов даже признает наличие у животных «языка в слабой степени» (Степанов Ю. С. 1971: 32).
Важным свойством знака является его способность обобщенно отражать реалии окружающей действительности. Знаки обычно отражают не каждую отдельную вещь, явление, свойство, а их однородные совокупности, фиксируемые нашим сознанием в виде повторяющихся представлений (Мартынов 1974:
17). Свойство знака обобщать позволяет ему выступать в роли мощного гносеологического (познавательного) средства, в качестве инструмента мышления, а также в роли накопителя знаний,. средства для их обработки и классификации.
Несмотря на то что в человеческом обществе иногда используются отдельные, изолированные знаки (свисток милиционера, буй в воде и др.), в подавляющем большинстве знаки являются элементами той или иной знаковой системы, и их значимость обусловлена свойствами всей данной системы в целом и значением других знаков этой системы, другими словами, одно из. свойств знаков системность.
Характерной особенностью знаков является их преднамеренное, сознательное использование людьми в определенных целях, чаще всего в целях общения и для обозначения реалий. Сознательное использование знаков в заданных целях обеспечивает их более или менее одинаковое понимание членами определенного коллектива.
Ценность и значимость любого знака не абсолютна, а определяется конкретной ситуацией его употребления. Один и тот же материальный факт, используемый в качестве знака, вызывает различную реакцию у людей в зависимости от времени, места и цели его применения. Звонок на занятия и с занятий, рукопожатие при встрече и разлуке имеют различную значимость, хотя материально сами явления (и звонок, и рукопожатие) в обоих случаях идентичны. Одна и та же цифра, находясь на спидометре, в зачетной книжке, на деньгах, на циферблате часов и т. д., несет различную информацию. Один и тот же цвет, использованный в разных предметах (ср., например: красный цвет светофора и красный цвет флага) или в разных местах, имеет неодинаковую значимость и т. п. На основании этого можно выделить такое свойство знака, как ситуативность его значения.
Что касается внешней стороны знаков, то необходимо отметить такие его свойства, как материальность (знак обязательно должен восприниматься органами чувств; наиболее распространенной материальной формой существования знаков является акустическая форма и материальная форма, воспринимаемая органами зрения, или оптическая форма), линейность (знак имеет протяженность в пространстве и во времени), воспроизводимость (в акте коммуникации знак, как правило, не создается, а существует до него, являясь его строительным материалом).
На основании перечисленных свойств знака ему можно дать следующее определение: з н а к о м н а з ы в а е т с я с л у ж а щ и й д л я о б о б щ е н н о г о н а и м е н о в а н и я р е а л и й м а т е р и а л ь н ы й ф а к т, с в я з а н н ы й с н и м и в с о з н а н и и ч е л о в е к а е с т е с т в е н н ы м и и л и у с л о в н ы м и о т н о ш е н и я м и и п р е д н а м е р е н н о и с п о л ь з у е м ы й д л я о б р а б о т к и, н а к о п л е н и я и п е р е д а ч и з н а н и й.
2.3.3. Системы и структуры. Виды знаковых систем
Все предметы и явления окружающей нас действительности, а также свойства и признаки этих предметов и явлений взаимосвязаны между собой, образуют единое целое, что закреплено в общем названии этого единства «внешний мир», «окружающая действительность» и т. п. Естественно, что многообразные совокупности знаков, отражающие различные аспекты этой действительности, также взаимосвязаны друг с другом, благодаря чему они и образуют системы. Хотя понятием «система» пользуются специалисты практически всех научных дисциплин, однако общепринятого определения этого понятия нет. Основываясь на многих имеющихся определениях, можно сформулировать следующую дефиницию данного понятия: с и с т е м о й н а з ы в а е т с я с о в о к у п н о с т ь в з а и м о с в я з а н н ы х и л и о п р е д е л е н н ы м о б р а з о м у п о р я д о ч е н н ы х э л е м е н т о в, о б р а з у ю щ и х н е к о т о р о е е д и н с т в о. Примерами систем разного вида являются периодическая система химических элементов Д. И. Менделеева, солнечная система и др. Для любой системы характерно наличие определенных отношений, связей между входящими в нее элементами, единицами, объектами и т. п.
Наиболее важной составной частью системы является с т р у к т у р а, которая представляет собой совокупность устойчивых взаимоотношений между входящими в систему элементами или способ упорядочения элементов в системе. Совокупность одних и тех же элементов, но по-разному упорядоченных по отношению друг к другу, образует качественно разные системы:
с изменением структуры меняется качество системы. Так, например, графит и алмаз состоят из однородных элементов атомов углерода, но различная структура этих веществ приводит к тому, что они имеют неодинаковые свойства.
Системы различаются по свойствам входящих в них элементов, а также по характеру отношений между этими элементами. Если систему образуют предметы, явления, свойства окружающей действительности, то такая система называется п е р в и ч-н о и. Если же система состоит из материальных фактов, отражающих посредством человеческого сознания внешнюю действительность, ее предметы, свойства, отношения, то такая система называется в т о р и ч н о й (Солнцев 1977: 1819). Все семиотические системы, в том числе и язык, являются в т о р и ч н ы м и.
Различаются системы и с к у с с т в е н н ы е когда элементы системы и отношения между ними образуются людьми (система дорожных знаков, знаки воинских различий и т. п.; различные технические устройства, сооружения, конструкции и т. п.), и е с т е с т в е н н ы е когда сами элементы и отношения между ними существуют объективно, независимо от воли человека. Естественными системами являются национальные языки в их звуковой форме, жесты, сопровождающие человеческую речь, а также первичные природные системы: солнечная система, система химических элементов и т. п.
Следует различать также детерминированные и вероятностные системы. В детерминированных системах элементы взаимодействуют между собой строго определенным и однозначным образом; зная положение (состояние) одного элемента, можно предсказать и состояние другого элемента данной системы. Так, в трехцветном автоматическом светофоре порядок включения красного, желтого и зеленого света для регулировки уличного движения строго последователен и неизменен. В в е р о я т н о с т н ы х системах, к которым относятся естественные языки, порядок следования элементов не является жестким, раз
навсегда установленным. При известном состоянии одного элемента можно лишь с той или иной степенью вероятности предсказать появление другого элемента данной системы, причем степень этой вероятности может колебаться практически от 0 до 100%. Это видно, например, при угадывании букв в слове или слов в предложении. Если последовательно открывать в незнакомом печатном тексте одну предсказываемую единицу за другой, вероятность угадывания возрастает по мере продвижения к концу слова или предложения (Пиотровский 1968).
Системы, состоящие из неоднородных элементов, которые связаны между собой разнообразными отношениями, называются м н о г о м е р н ы м и. Их нужно отличать от о д н о м е р н ы х систем, в которые входят однородные элементы, связанные между собой отношениями определенного вида. Одномерные системы являются, как правило, составными частями (подсистемами) многомерных систем. Естественные языки относятся к многомерным системам, состоящим из качественно разных элементов (фонемы, морфемы, слова, предложения и др.), отношения между которыми сложны и многогранны. В качестве одномерной системы можно назвать, например, фонетическую систему, которая состоит из однородных элементов и является составной частью системы языка.
Существуют системы динамические (подвижные) и статические (неподвижные). В д и н а м и ч е с к и х системах элементы постоянно меняют свое положение по отношению друг к другу, находятся в непрерывном движении, тогда как в с т а т и ч е с к и х системах состояние элементов неподвижно, устойчиво. Естественные языки, музыкальные произведения являются динамическими знаковыми системами, а такие системы знаков, как уличные вывески, условные обозначения на" географических картах и т. п., это статические знаковые системы.
Таким образом, язык можно охарактеризовать как вторичную естественную вероятностную многомерную динамическую знаковую систему.
2.3.4. Знаки и субзнаки, их функции
В семиотических системах следует разграничивать единицы в зависимости от той функции, которую они выполняют (Маслов 1967). Наиболее существенная функция семиотических единиц заключается в передаче ими какой-либо информации о предмете или явлении, лежащем за пределами этой единицы. Информативная функция семиотических единиц позволяет выделить знаки-информаторы, т. е. знаки, которые непосредственно несут сообщение о чем-либо. В языке знаками-информаторами служат морфемы, слова, словосочетания. Некоторые специалисты считают знаками также предложения (Балли 1955: 85). В неязыковых знаковых системах информативную функцию выполняют те материальные факты, которые передают сообщения о других предметах, явлениях, свойствах. Среди знаков воинского различия знаками-информаторами являются кокарды, петлицы, погоны с прикрепленными на них нашивками, звездами, буквами и т. п.; среди дорожных знаков светофоры, щиты, таблички с изображенными на них фигурами, стрелками, цифрами и т. д.; в азбуке Морзе совокупность точек и тире, которыми кодируется сообщение, и т. д.
Информацию могут нести не только определенные материальные факты, но и отсутствие их в тех ситуациях, на которые распространяется действие данной знаковой системы. Например, отсутствие всяких изображений на погонах военнослужащего означает, что это рядовой; негорящий светофор на железной дороге означает для машиниста поезда сигнал остановки; невключение мигалки у автомобиля перед боковой дорогой означает, что он едет прямо, и т. д. Значимое отсутствие знаков в ситуациях, где их употребление возможно, указывает на существование знаков особого рода, которые можно назвать н у л е в ы м и знаками.
Помимо знаков-информаторов, в семиотических системах выделяются элементы, выполняющие д и с т и н к т и в н у ю, или различительную, функцию. Один знак отличается от другого в данной знаковой системе благодаря тому, что он состоит из различной совокупности определенным образом упорядоченных элементов, составляющих материальную форму любого знака. В каждой знаковой системе содержится небольшое количество элементов в пределах от двух (например, в азбуке Морзе такими элементами являются точка и тире) до нескольких десятков (например, число фонем или графем любого естественного языка), из которых может быть построено практически неограниченное число знаков. Датский языковед Луи Ельмслев впервые обратил внимание на эту структурную особенность всех знаковых систем и предложил называть элементы, из которых построены знаки, ф и г у р а м и, подчеркнув при этом, что фигуры непосредственно не несут никакой информации о внешней действительности, т. е. ничего не обозначают, но из них строятся знаки-информаторы (Новое в лингвистике, вып. 1, 1960: 305).
Фигуры и выполняют дистинктивную функцию: с помощью их один знак отличается от другого. В устной речи фигурами являются звуки, из которых состоят слова, в письменном тексте графемы (буквы); благодаря этим элементам различаются материальные оболочки слов. В свою очередь, в разных материальных оболочках, как правило, фиксируются разные значения, т. е. в конечном счете с помощью фигур различается содержание знаков. Так, например, в знаковой системе языка слова стул и стол различаются только одной графемой, книга и плечо всеми графемами.
На основании выполняемой дистинктивной функции в знаковых системах выделяются д и с т и н к т о р ы, роль которых выполняют материальные элементы знаков, или фигуры. Поскольку дистинкторы не являются собственно знаками (они не несут сами по себе информации о внешней действительности и, таким образом, не имеют плана содержания), а служат для них только строительным материалом и отличают их друг от друга, дистинкторы можно назвать с у б з н а к а м и. В системе дорожных знаков дистинкторами, или субзнаками, являются цвет, форма щитов и табличек, а также конкретные элементы изображений, надписей и т. п.; в системе знаков воинского различия количество, место расположения на погонах звезд, нашивок, цвет погон, петлиц и т. п. Дистинктивную функцию выполняет также порядок размещения фигур в знаках-информаторах, состоящих из одних и тех же элементов. Например, русские слова кот, ток, кто, ОТК. (отдел технического контроля) состоят из одинаковых графем, но с разной последовательностью их расположения и поэтому являются разными словами (знаками).
В некоторых знаковых системах выделяются также субзнаки, выполняющие д е л и м и т а т и в н у ю функцию, посредством которой разграничивается линейная последовательность знаков-информаторов. Д е л и м и т а т о р а м и служат пробелы в строках письменного текста между словоупотреблениями, паузы или возможность их сделать в потоке устной речи. В отдельных языках делимитативную функцию выполняют постоянные ударения (например, в чешском языке ударение всегда падает на первый слог слова, во французском на последний), закрепляющие материально границу между словами.
Таким образом, в семиотических системах функционально значимыми являются не только единицы, несущие непосредственную информацию о внешней действительности, но и те элементы (субзнаки), из которых состоят и с помощью которых разграничиваются информаторы, причем если информаторы связывают знаковую систему посредством своего плана содержания с тем, что находится за ее пределами, то функции субзнаков внутрисистемны.

2.3.5. Своеобразие языка как знаковой системы
Естественный язык наряду с другими системами коммуникации представляет собой знаковую систему, поскольку обладает многими рассмотренными выше семиотическими свойствами, однако он имеет и специфические особенности.
Наиболее существенной чертой языка, отличающей его от других знаковых систем, является то, что он используется людьми как универсальное средство общения, употребляемое практически во всех сферах и видах человеческой деятельности, тогда как все остальные коммуникативные средства применяются ограниченно, обслуживают только те или иные стороны жизни и деятельности человека.
Все искусственные знаковые системы, используемые человеком в информационных целях, производны, вторичны по отношению к естественному языку, поскольку они возникли на его основе и передают в различных материальных формах информацию, которая чаще всего добывается и обрабатывается человеком с помощью языка. Правда, некоторые виды знаков, например математические, музыкальные (ноты) и др., могут воплощать результаты человеческого мышления непосредственно, минуя вербальную стадию их обработки. Однако первичность языка по отношению к другим видам искусственных знаков заключается не в определенной последовательности оформления информации по формуле «мысль > языковой знак > знак какой-нибудь искусственной системы», а в генетическом плане в целом.
Одной из существенных черт естественного языка является его постоянное развитие, совершенствование, обеспечивающее ему роль самого мощного и гибкого средства мышления. Причем развитие языка происходит в значительной мере стихийно, неосознанно, под действием внутренних, не всегда доступных наблюдению, причин, хотя несомненно, что внутренние причины тесно взаимосвязаны с действием внешних, социальных факторов, влияющих на развитие языка. Некоторые моменты в развитии языка после возникновения письменности и в связи со все возрастающим прогрессом социального устройства жизни могут сознательно регулироваться людьми.
В отличие от языка знаковые системы искусственного происхождения не развиваются самостоятельно. Они, как правило, статичны и выражают готовые результаты мыслительной деятельности человека, предварительно обработанные и оформленные с помощью естественного языка. Все изменения в искусственных знаковых системах происходят по воле людей и совершаются ими всякий раз, когда возникает потребность в необходимых совершенствованиях знаковых систем применительно к новым условиям.
Помимо непосредственной информации, языковые знаки выражают также чувства человека, использующего язык для передачи того или иного сообщения, тогда как знаки остальных систем, пожалуй, только за исключением музыкальных знаков и жестов, эмоционально нейтральны и служат преимущественно для выражения мыслей.
2.3.6. Знаковые отношения
Принимая во внимание, что посредством языка осуществляется связь между фактами действительности и представлениями о них в человеческом сознании, а также учитывая вхождение знака в ту или иную знаковую систему, можно выделить следующие отношения знака с другими явлениями.
1. Отношение знака к обозначаемому объекту, предмету, явлению и т. п., т. е. к внешним реалиям, которые именуются одним общим термином «денотат», данный вид отношения называется денотативным или предметным.
2. Знак связан с понятием о реалии (реалиях) отражением ее в человеческом сознании в виде представлений, образов, которые обозначаются термином «сигнификат», этот вид отношений называется с и г н и ф и к а т и в н ы м или п о н я т и й н ы м.
3. Учитывая, что знак используется конкретными людьми, отношение которых к употребляемым знакам не всегда одинаково, выделяется п р а г м а т и ч е с к о е отношение, т. е. отношение знака к человеку, использующему знак в качестве средства общения или / и номинации.
4. С учетом того что знак выполняет свою коммуникативную функцию, как правило, не в отдельности, а в совокупности с другими знаками, окружение которых существенно влияет на значимость и понимание употребляемого знака, различают также с и с т е м н ы е отношения отношения между знаками той или иной системы.
В каждой знаковой системе существует два вида отношений между знаками, входящими в нее, синтагматические и парадигматические. С и н т а г м а т и ч е с к и е отношения возникают между сочетающимися в коммуникативном акте знаками, находящимися между собой в линейной последовательности. В п а р а д и г м а т и ч е с к и х отношениях находятся знаки, которые заменяют или потенциально могут заменять друг друга в коммуникативном акте, иначе, данный вид отношений возникает между знаками, которые, с одной стороны, претендуют на одно и то же место в акте коммуникации и, с другой стороны, имеют одинаковые синтагматические потенции, . е. относятся к однородному по выполняемым синтагматическим функциям классу знаков.
Таким образом, знак как коммуникативная единица формируется из денотативного, сигнификативного, прагматического и системного отношений, которые взаимосвязаны и функционируют в качестве единого целого, составляющего содержательную сторону знака. Отсюда следует, что для определения плана содержания любого знака необходимо принимать во внимание его отношение к денотату, к понятию об этом денотате, к конкретному человеку, использующему знак, к другим знакам той или иной системы.
В зависимости от перечисленных видов отношений знака в нем различают следующие семантические аспекты (стороны содержания) : денотативный, сигнификативный, прагматический и системный. Последний складывается в свою очередь из синтагматического и парадигматического аспектов. С учетом разных видов отношений знака его семантическую структуру можно представить следующим образом:


Взаимосвязь всех видов семантических аспектов знака определяется его соотнесенностью с денотатом, что и составляет основу содержательной стороны знака. Социальные и индивидуальные понятия образуются путем обобщенного отражения в сознании людей соответствующих реалий, а углубление, расширение и изменение понятий связано с познанием новых свойств, качеств, признаков этих реалий. Отношения знаков между собой в системе в значительной мере также обусловлены денотативным аспектом семантики знака, поскольку и сочетаемость знаков и образование из них парадигматических классов происходит с учетом и на основе отношений между предметами и явлениями действительности. Связь между разными семантическими аспектами знака делает возможным знакомство с реалиями и составление понятий о них без непосредственного восприятия реалий нашими органами чувств, а основываясь на учете отношений между знаками: о многих реалиях мы имеем представление, хотя никогда не видели их, а только знакомились с ними посредством знаков.
2.3.7. Ярусы и уровни знаковой системы языка
В сложных знаковых системах, состоящих из качественно различных элементов, выделяются ярусы, основу которых составляют однородные элементы данной знаковой системы. Ярусы находятся между собой в иерархических отношениях. Ярусы, состоящие из простых единиц, подчиняются ярусу, состоящему из более сложных единиц. В свою очередь более высокий ярус зависит от предшествующего яруса (Глисон 1959: 108). Причем единицы более высокого яруса включают в себя единицы следующего за ним низкого яруса в качестве элементов, из которых образуются единицы этого более высокого яруса. Так, во всех знаковых системах выделяется ярус фигур, со-
стоящий из небольшого числа семантически незначимых элементов, которые используются для построения знаков, образующих качественно новый ярус, и поскольку его единицы (знаки) в отличие от фигур обладают значением, они способны нести информацию.
В связи с тем что язык отличается от других знаковых систем как числом единиц, так и более разнообразными отношениями между ними, в нем следует различать ярусы, присущие ему как и другим знаковым системам, и ярусы, отсутствующие у других знаковых систем. Для различения этих видов ярусов первый из них (знаковый) и в дальнейшем будем называть ярусом, а второй вид (ярусы, отсутствующие у других знаковых систем) уровнем. При этом, когда речь идет о языке как лингвистическом явлении, используется термин «уровень» для названия всех его ярусов, а о языке как знаковом явлении термин «ярус».
Центральной единицей знаковой системы языка является слово. Это место слова определяется тем, что оно включает в себя в виде своих составных элементов незначимые единицы фонемы, которые образуют нижний ярус языка, и в свою очередь слово входит в качестве составного элемента в предложение, являющееся высшим ярусом системы языка, ибо предложение составляет законченный коммуникативный акт. Слово обладает всеми основными свойствами знака: оно обозначает реалии, находясь с ними в условной или мотивированной связи, состоит из ограниченного числа фигур-фонем, реализуется в материальной форме, используется преднамеренно для построения высказываний, обобщает и т. д. и поэтому вместе с другими словами образует знаковый ярус языка. В отличие от слова фонемы не обладают свойствами знака, и ярус, образуемый фонемами, качественно отличается от яруса, состоящего из слов-знаков.
Принимая во внимание, что из фонем-фигур строятся слова-знаки, т. е. ярус фонем является иерархически зависимым от яруса слов, фонемный ярус знаковой системы языка можно определить как субзнаковый. Предложение составляет высший ярус системы языка и, собственно, не является знаком, поскольку не обладает многими его свойствами, перечисленными выше: оно строится не из фигур-фонем, а из слов-знаков, как правило, не воспроизводимо, а каждый раз создается вновь и т. д. Таким образом, предложение представляет собой знаковое образование, комбинацию знаков, поэтому ярус предложений можно охарактеризовать как с у п е р з н а к о в ы й.
Итак, основными ярусами знаковой системы языка являются субзнаковый ярус, состоящий из фонем-фигур, знаковый ярус, включающий в себя слова-знаки, образуемые из фонем, и суперзнаковый ярус, который состоит из предложений. Схематично строение знаковой системы языка, включающей в себя перечисленные ярусы, можно представить следующим образом:

В языке как лингвистическом явлении, кроме этих уровней, выделяются еще промежуточные уровни, отсутствующие у других знаковых систем. Это уровни таких единиц языка, как слоги, морфемы, словосочетания. С учетом наличия/отсутствия у них плана содержания уровень слогов следует отнести к субзнаковому, а уровень морфем и уровень словосочетаний к знаковому ярусу.
Элементы каждого уровня языка, сочетаясь между собой в акте коммуникации, вступают в синтагматические отношения отношения линейной последовательности. Синтагматические отношения являются внутриуровневыми. Они возникают между однородными единицами, из совокупности которых образуются качественно новые единицы следующего уровня, т. е. между единицами низшего уровня в пределах единиц следующего за ним более высокого уровня, причем характер синтагматических отношений не тождествен на всех уровнях языка. Так, на фонемном и слоговом уровнях, образующих субзнаковый ярус системы языка, последовательное линейное расположение единиц (фонем, слогов) совпадает с сочетаемостью этих единиц, т. е. единицы этих уровней сочетаются только с теми однородными им единицами, которые следуют строго за ними в линейной цепи. Например, в слове к-н-и-г-а фонема <к> сочетается с последующей фонемой <н>, которая, в свою очередь, сочетается со следующей за ней фонемой <и> и т. д.; слог кни сочетается с расположенным сразу за ним слогом га. Однако уже на знаковом ярусе (на уровне слов, а в некоторых языках, например в немецком, и на уровне морфем) сочетаемость единиц не всегда совпадает с их линейным размещением друг за другом: слова могут сочетаться с другими словами, линейно располагающимися одно по отношению к другому в предложении, но могут также сочетаться со словами, которые расположены не сразу за ними, а находятся на некотором расстоянии от них, т. е. между сочетающимися словами могут находиться другие слова, которые не образуют с ними сочетательных связей. Так, в предложении В. В. Маяковского По длинному фронту купе и кают чиновник учтивый движется слово чиновник сочетается со словом движется, которое следует в линейной цепи не непосредственно за ним, а после слова учтивый, а между сочетающимися словами движется и по фронту расположены пять других слов, тогда как находящееся рядом со словом движется прилагательное учтивый не сочетается с ним.
Иерархическая связь между разными уровнями языка обеспечивается не только созданием из сочетающихся единиц одного уровня единиц другого, более высокого уровня, но также и парадигматическими отношениями, которые возникают между готовыми однородными единицами одного уровня, претендующими на место в совокупности синтагматически упорядоченных единиц другого уровня.
С учетом промежуточных уровней систему языка можно представить следующим образом (см. также: Звегинцев 1976: 47):

Нижний ярус языка (субзнаковый) образуется из двух уровней: уровня фонем и уровня слогов, причем сочетания (синтагматические отношения) небольшого числа фонем приводят к возникновению значительно большего числа единиц следующего уровня (слогов), с помощью синтагматических комбинаций которых образуются качественно новые значимые единицы еще более высокого уровня, относящегося уже к знаковому ярусу, морфемы. Сочетаниями морфем образуются единицы следующего уровня уровня слов и т. д. Количество единиц возрастает на каждом новом более высоком уровне. В результате из небольшого числа единиц низшего уровня (уровня фонем) путем последовательного перехода ко все более высоким уровням создается возможность на высшем уровне, принадлежащем к суперзнаковому ярусу языка, образовывать практически бесконечное число предложений, обеспечивающих использование языка в качестве универсального средства общения.
2.3.8. Языковые знаки в системе научно-технической информации
Колоссальное количество печатной литературы по вопросам науки и техники (в мире сейчас ежегодно публикуется около трех миллионов журнальных статей, более 70 тысяч книг и сотни тысяч других научных документов) поставило перед обществом острую проблему обработки и учета информации, содержащейся в письменных текстах (Черный 1975: 9). При этом нужно иметь в виду, что информацию в научно-технических текстах несут в себе не только слова, но и схемы, рисунки, чертежи, таблицы, формулы, графики и другие виды знаков. Решение прикладных задач по обработке информации сводится, с одной стороны, к созданию искусственных языков, с помощью которых формализуются процессы обработки информации, и, с другой стороны, к созданию правил (алгоритмов) для автоматизированных систем, предназначенных для обработки текстов на естественных языках.
Основные направления в системе информационных работ заключаются в поиске нужной литературы, в ее аннотировании, реферировании, в переводе с одного языка на другой, в классификации литературы с помощью современных вычислительных средств и т. д. В зависимости от вида решаемых задач по обработке текстов создаются и различные типы информационных языков.
Как правило, каждый информационный язык (ИЯ) состоит из списка знаков и правил оперирования ими. В отличие от слов естественного языка в ИЯ используются однозначные слова (знаки) и более строгие правила синтаксиса, благодаря чему резко уменьшена избыточность ИЯ.
Существуют отраслевые и универсальные ИЯ, которые ориентированы преимущественно на описание и обработку письменных текстов. Отраслевые ИЯ предназначены для обработки тематически ограниченных текстов, универсальные ИЯ в основном используются пока что только для распределения информационных документов по тематическим группам. ИЯ, предназначенные для автоматического поиска информации, реферирования, перевода и других более сложных целей, находятся в настоящее время еще в стадии разработки.
Наиболее распространенный вид ИЯ классификационные языки, к которым относятся, например, алфавитно-предметные каталоги, содержащие перечень предметных заглавий литературы (Михайлов 1968: 326 и ел.). Алфавитно-предметные каталоги имеются во всех крупных библиотеках. В этом виде ИЯ отсутствует грамматика, а в качестве основных символов используются слова естественного языка. Для классификации литературы служит также Универсальная Десятичная Классификация (УДК). Данные разновидности ИЯ употребляются преимущественно при ручном поиске информации.
Для автоматического поиска информации применяются ИЯ дескрипторного типа, состоящие из списка ключевых слов (наиболее существенных слов, используемых в данной отрасли знаний), которые обычно содержатся в текстах литературы, необходимой для поиска. Сопоставление словаря ключевых слов дескрипторного ИЯ с текстом позволяет отыскать в этих текстах такие же слова: по этим словам и составляется информация о характере и содержании текста. Для этих же целей используется ИЯ семантических кодов, представляющий собой набор специальных символов с простой грамматикой. С помощью ИЯ этого типа осуществляется перекодирование текста на естественном языке на специальный формализованный язык, который может обрабатываться ЭВМ.
В синтагматических языках (типа синтол) используются лексические единицы естественного языка, а также цифры, латинские буквы, стрелки, указывающие грамматические отношения между словами. При машинной обработке слова усекаются и кодируются, осуществляется также их классификация и указываются виды отношений между ключевыми словами (действие, свойство, причинаследствие и др.). Языки данного типа способны выражать ситуации, которые описаны в научной литературе. Нужно отметить, однако, что языки семантических кодов и синтагматические языки из-за их чрезвычайной сложности используются еще довольно редко в программах информационно-поисковых работ и находятся в стадии дальнейшего усовершенствования.
В информационно-поисковых языках (ИПЯ) применяется в основном только лексика естественных языков, причем устраняется ее многозначность. Сам естественный язык в качестве ИПЯ фактически не используется. В настоящее время разрабатываются ИПЯ для перевода на вербальный язык пиктографических единиц текста (рисунков, графиков, схем и т. п.). Для эффективного применения ИПЯ требуется создание специальных семантических словарей (тезаурусов) с указанием важнейших парадигматических отношений между лексическими единицами;
введение в ИПЯ грамматики, способной выражать основные виды отношений между словами, а также широкое внедрение ЭВМ в практику информационной деятельности. Эти проблемы, лежащие на стыке языкознания, кибернетики, информатики и других дисциплин, являются одними из наиболее актуальных проблем современной науки. Решение их с помощью разрабатываемых автоматизированных систем ИПЯ имеет народнохозяйственное значение.

2.4. ЯЗЫК И РЕЧЕВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
2.4.1. Проблема взаимоотношения языка и речи
Различие между языком и речью основополагающий принцип современного языкознания, исходный момент для теоретического описания как отдельного национального языка, так и человеческого языка в целом. Хотя к настоящему времени необходимость разграничения языка и речи признается большинством языковедов, однако в понимании этих сущностей и в критериях их разграничения взгляды специалистов расходятся.
Ф. де Соссюр считал язык и речь двумя сторонами более общего явления речевой деятельности, которая «будучи одновременно физической, физиологической и психической... помимо того, относится и к сфере индивидуального и социального» (Соссюр 1977: 48). Язык, согласно точке зрения Ф. де Соссюра, есть социальная и психическая сторона речевой деятельности, а речь _ ее индивидуальная и психофизическая сторона, или «сумма всего того, что говорят люди». В отличие от В. фон Гумбольдта, который полагал, что «язык есть не продукт деятельности, а деятельность» (Звегинцев 1964: 91), Соссюр утверждал: «Язык не деятельность, а готовый продукт, пассивно регистрируемый говорящим, продукт речи». Он подчеркивал также, что «язык не в меньшей мере, чем речь, конкретен по своей природе» (Соссюр 1977: 53).
Л. В. Щерба так же, как и Ф. де Соссюр, выделял речевую деятельность, под которой он понимал «акты говорения и понимания». По мнению ученого, в опыте нам дана только речевая деятельность, а из нее уже «выводится» то, что он назвал «языковым материалом». В языковой материал входит «совокупность всего говоримого и понимаемого», а также «тексты», т. е. «литература, рукописи, книги». Нетрудно видеть, что у Л. В. Щербы понятие языкового материала близко к понятию, которое названо у Соссюра речью. Далее Л. В. Щерба отмечал, что из актов говорения и понимания путем «умозаключений» специалистов «создавались словари и грамматики языков, которые могли бы просто называться языками, но которые мы будем называть «языковыми системами» (Щерба 1974: 25). В отличие от Соссюра у Щербы язык, или языковая система, представляет собой не конкретную, а абстрактную сущность, однако оба языковеда сходились в том, что язык относится к социальным явлениям.
А. И. Смирницкий, анализируя соотношение между языком и речью, обходится без понятия речевой деятельности, однако, по сравнению с Соссюром и Щербой, он вкладывал в общее понятие человеческой речи более широкое содержание. В частности, ученый выделял в речи несколько форм ее существования:
а) устную речь, имеющую внешнюю звуковую сторону; б) письменную речь, имеющую внешнюю графическую сторону; в) мысленную речь, которая не имеет реальной внешней стороны (Смирницкий 1957: 10). Устная и письменная формы существования речи, по А. И. Смирницкому, составляют ее объективную сторону и относятся к внешней речи, а мысленная речь существует лишь в субъективной форме и представляет собой внутреннюю речь. Причем, «человеческая речь в целом является итогом неисчислимых и неограниченно разнообразных актов речи», в различных проявлениях которой «выделяются одни и те же компоненты и одни и те же закономерности использования этих компонентов в связной речи. Совокупность всех компонентов различных произведений речи и собрание закономерностей или правил использования этих компонентов составляют вместе определенную систему, т. е. совокупность взаимообусловленных и взаимосвязанных единиц и отношений между ними. Эта система единиц и является языком» (Смирницкий 1957: 1112). По мнению языковеда, речь представляет собой в конечном счете «сырой материал исследования», а язык «предмет изучения, извлекаемый из этого материала».
Ф. де Соссюра, Л. В. Щербу, А. И. Смирницкого объединяет в понимании языка то, что они представляют его абстрагируемым (извлекаемым) из речи продуктом, который и является для языковедов предметом научного описания.
По-другому подходят к соотношению языка и речи исследователи, считающие речь производной от языка, результатом проявления языковой сущности, т. е. рассматривающие язык не как продукт лингвистической деятельности специалистов, а как объективно существующее явление, реализующееся в речи. Так, Т. П. Ломтев отмечает: «Язык представляет собой такую сущность, способом существования и проявления которой является речь. Язык как сущность находит свое проявление в речи» (Ломтев 1976: 58). Сущность, лежащую в основе внешне проявляемых актов речи, иногда сравнивают с устройством и набором единиц. Само устройство и набор единиц при такой аналогии представляют собой язык, а результатом работы этого устройства (например, лента с изображенными на ней комбинациями знаков) в этом случае является речь (Панов 1967: 14). Другие исследователи различают продукт, порождаемый языковым устройством, и процесс порождения. Конечный продукт, производимый деятельностью языка, называется текстом, а процесс порождения речью. Текст может проявляться в устной и письменной формах. Устройство (язык), порождающее речь, обеспечивает не только ее производство, но и ее понимание (Супрун 1971 а: 2848).
Суммируя разнообразные точки зрения по рассматриваемой проблеме, отметим, что язык и речь относятся к одной сущности речевой деятельности, однако, несмотря на это, термины, обозначающие данные понятия, употребляются в разных смыслах. Язык, с одной стороны, рассматривается как устройство, с помощью которого порождается и понимается речь, а с другой стороны, как система правил и набор единиц, абстрагируемых специалистами из фактов речи. Оба эти понимания взаимосвязаны, поскольку язык как устройство обозначает сущность, которая познается с помощью вскрываемых в ней правил и единиц. Речь представляется, во-первых, как процесс порождения высказываний и, во-вторых, как результат деятельности языкового устройства.
На основании приведенных толкований языка и речи можно заключить, что данные явления взаимосвязаны и не существуют друг без друга, и в то же время между ними имеются различия, сущность которых сводится к следующему.
Язык представляет собой потенциальное явление, которое содержится в сознании людей в виде усвоенного с детства умения говорить, а также понимать передаваемые с помощью речи мысли и чувства других людей. Речь является конкретной реализацией, осуществлением этой потенции, превращением умения говорить в само говорение, или материальным воплощением этого умения.
Речь есть индивидуальное явление, и именно поэтому она служит одним из наиболее эффективных средств, характеризующих каждого отдельного человека как индивидуума, как личность. Общение между людьми осуществляется посредством речи, с помощью которой человек выражает свои мысли, чувства, настроение, желания и т. д. Фактически с эмпирической точки зрения нам ничего, кроме речи, в различных проявлениях речевой деятельности не дано. И все же несмотря на то, что речь прежде всего индивидуальное явление, мы в большинстве случаев понимаем друг друга. Понимание обеспечивается благодаря наличию в бесконечных актах говорения некоторых существенных и универсальных особенностей. Такими особенностями являются общие единицы (фонемы, морфемы, слова, предложения), используемые всеми людьми данного языкового коллектива, и правила оперирования этими единицами. Общие единицы и правила относятся к сфере языка, который объединяет посредством их совокупность индивидуальных речей в единство и составляет тем самым структурную основу речи. На этой основе осуществляется функционирование речи в качестве актов общения. Сами процессы говорения и понимания протекают в человеческой среде и вызваны потребностями обмениваться мыслями, чувствами, передавать сообщения от одного человека к другому, т. е. базируются на социальной основе. Эту социальную основу речи составляет язык. Значит, р е ч ь относится к я з ы к у как ч а с т н о е и и н д и в и д у а л ь н о е явление к явлению о б щ е м у и с о ц и а л ь н о м у.
Далее, речь «всегда целенаправлена и ситуативно привязана» (Звегинцев 1973: 238), тогда как единицы и правила языка ситуативно не обусловлены. Они служат средством для формирования речевых высказываний, которые в свою очередь согласуются говорящими с экстралингвистическими условиями, составляющими ситуацию общения. Целенаправленный характер речи ориентирован на собеседника и на понимание с его стороны. Таким образом, речь обычно содержит в себе ц е л е в у ю у с т а н о в к у и связана с экстралингвистической ситуацией, а язык н е й т р а л е н по отношению к этим свойствам речи.
Язык м н о г о м е р н о е явление. Связи, существующие между его единицами, исключительно разнообразны. Благодаря наличию этих связей единицы языка объединены в одно целое, в систему. Множество различных связей между единицами языка допускает их практически бесконечное комбинирование языковым устройством, что делает возможным как передачу одной и той же мысли в речи разными способами, так и гибкое приспособление языка к меняющейся действительности. Речь в противоположность многомерности языка л и н е й н а , т. е. она развертывается во времени (устная речь) или в пространстве (письменный текст). Элементы речи протяженны и располагаются при ее порождении последовательно друг за другом. Та же самая линейность наблюдается и при восприятии речи. Мы способны воспринимать и усваивать речевую информацию только в линейной последовательности, одну единицу сообщения за другой. Не меняет сути дела и тот факт, что при восприятии письменного текста возможно возвращение к уже прочитанному, однако подобные возвратные ходы в процессе усвоения письменной информации не нарушают ее линейной упорядоченности. Итак, р е ч ь л и н е й н а , я з ы к н е л и н е е н .
В целом все перечисленные параметры соотношения между языком и речью отражаются и в единицах, явлениях, относящихся к этим двум сущностям. Так, мельчайшей языковой единице фонеме соответствует вариант фонемы, выступающий в речи в виде отдельных звуков; языковая единица слово воплощается в речи в виде своих вариантов конкретных употреблений слова; глубинная структура предложения проявляется в речи в форме своей поверхностной структуры. Таким образом, инвариантным единицам языка на всех его уровнях соответствуют речевые варианты, представляющие собой различные конкретные реализации этих инвариантов.
Язык и речь это два аспекта речевой деятельности, которая включает в себя все процессы говорения, а также процессы восприятия и понимания речи. С помощью речевой деятельности осуществляется порождение речевых актов и их восприятие. Речевую деятельность исследует психолингвистика, наука, возникшая на стыке языкознания и психологии, поскольку речевая деятельность непосредственно связана с различными психическими процессами, происходящими как в сознании, так и в организме человека. В речевой деятельности сливаются в единый процесс вербальное мышление, язык и речь.
Речевая деятельность включает в себя процесс расчленения мысли посредством языка, процесс перевода ее из глубин человеческого сознания во внешние материальные формы с помощью внутренней речи, а также в обратной последовательности процесс восприятия речи и усваивания ее содержания.
Речевая деятельность представляет собой один из видов человеческой деятельности в целом, которая в свою очередь образуется из совокупности «целенаправленных действий» человека (Основы теории 1974: 13). Речевая деятельность прежде всего связана с теми видами целенаправленных действий, которые соотносятся с познанием внешней действительности и с коммуникативными процессами. Все виды человеческой деятельности социально обусловлены и служат удовлетворению общественных и индивидуальных потребностей человека, причем речевая деятельность, как правило, протекает в рамках, допустимых актами понимания, т. е. в рамках социально детерминированных норм, которые вырабатываются данным коллективом в процессе общественной практики.
Соотношение языка и речи не является симметричным. При производстве речи в ней могут проявляться не только потенции, заложенные в языке, но и такие индивидуальные особенности речи говорящего, которые не соответствуют общепринятым нормам языка, т. е. речь каждого конкретного человека обладает некоторой степенью свободы по отношению к языку. Эта известная степень свободы объясняется тем обстоятельством, что процессы порождения речи всегда происходят в определенной ситуации, а каждая новая ситуация может вызвать и новый поворот в чeловеческом мышлении, отражающем ее. Для адекватной передачи новых мыслей человек ищет и соответствующие формы их выражения, поиски которых приводят к нарушению норм языка, ибо в нем могут отсутствовать средства для точного выражения новой мысли.
2.4.2. Внешние этапы процессов порождения и восприятия речи
Сами акты говорения и восприятия речи представляют собой лишь один, внешне наблюдаемый процесс сложной деятельности речевых механизмов человека. Внешнюю ситуацию процесса осуществления речевой деятельности можно расчленить на несколько частей. Представим простейший акт общения, в котором участвуют два человека Л и В, и один из них, например Л, просит второго (В) о чем-нибудь, допустим, подать книгу. Услышав эту просьбу, В удовлетворяет ее. В этой ситуации, опосредованной речевым актом, выделяются следующие три части:
1) практические события, предшествовавшие акту говорения (человеку Л нужна книга);
2) речевой акт;
3) практические события, последовавшие за речью (человек В подал книгу А).
События, предшествовавшие речи, относятся к Л, внутренним и внешним стимулами речи которого послужили его потребность и наличие книги. Эти моменты, лежащие в основе речевого акта, можно назвать стимулом говорящего (5). События, последовавшие за речью, касаются, в первую очередь В, который воспринял речь и передал книгу, а также человека Л, получившего книгу. Практические действия человека В можно назвать реакцией слушающего {R). Отношения между первой и третьей частями речевой ситуации (практическими действиями двух людей Л и В) можно изобразить с помощью следующей простой формулы:
S>R.
Следует отметить, что такое же практическое действие R человек А совершил бы и сам в том случае, если бы он был один и ему понадобилась книга. Но в данном случае между двумя практическими действиями S и R произошло еще одно действие речевое. Вместо того, чтобы самому совершить практическое действие R, А приводит в движение органы речи, заменяя тем самым практическую реакцию Я, которую он должен был бы совершить, если бы находился один, речевой реакцией (обозначим ее буквой г), т. е. человек Л реагировал на возникший стимул не способом S>R, а способом 5>r. Звуковые волны, произведенные органами речи человека А, достигают человека В, который слышит речь, являющуюся для него стимулом (обозначим этот стимул буквой s) его последующих практических действий, связанных с передачей Л книги.
Таким образом, В, как и любой человек, владеющий речью, может реагировать на два вида стимулов: 1) практические стимулы типа 5 (реакции на предметы окружающей действительности стимулы, вызванные подобными реакциями, согласно учению И. П. Павлова, называются первой сигнальной системой); 2) речевые, или замещающие, знаковые, т. е. стимулы типа s (эти виды стимулов относятся, по И. П. Павлову, ко второй сигнальной системе). Иначе, человек может совершать практические действия под влиянием двух видов стимулов:
S (практический стимул) >R, и s (речевойзнаковый) > R.
В целом, если неречевая реакция на внешний стимул выглядит схематично как S>R, то реакция, опосредованная речью, имеет вид
S> r ..... s>R.
Практическая реакция R может быть вызвана, таким образом, не только прямым внешним стимулом S, но и замещающим стимулом s, т. е. когда человек внешнего стимула 5 не имеет (не испытывает потребности в данном предмете), а совершает практическое действие для другого человека. Точно так же человек, не способный или по каким-либо причинам не желающий совершить практическое действие R, может достигнуть результата этого действия путем использования замещающего речевого действия г. Благодаря этому, как отмечает автор изложенной концепции Л. Блумфилд, «возможности практической реакции возрастают бесконечно, поскольку разные слушающие могут быть способны на самые разнообразные действия» (Блумфилд 1968:40).
Во всей представленной внешней ситуации речевого общения S>r.....s>R к самой речи непосредственное отношение имеет только процесс r..... s, за которым, однако, скрыта тонкая и чрезвычайно сложная внутренняя деятельность речевых механизмов человека. Устройство и деятельность этих механизмов ие поддаются прямому наблюдению, ибо они (устройство и деятельность) глубоко связаны с процессами мышления и в целом с психическими процессами, протекающими в коре головного мозга и в нервной системе человека. Поэтому основным средством для изучения внутренних процессов речевой деятельности человека является анализ внешней речи. Анализ актов речи (в том числе исследование речевых расстройств, проведение массовых психолингвистических экспериментов с носителями языка и т. п.) приводит к построению возможных эвристических моделей, более или менее правдоподобно отражающих устройство и деятельность речевых механизмов человека. Причем изучение устройства и работы этих механизмов проводится языковедами вместе с психологами, врачами и другими специалистами.
2.4.3. Внутренние этапы порождения речи
Исключительная сложность и недостаточно полная изученность психической деятельности человека и отсутствие прямой, внешне наблюдаемой связи между продуктом речевой деятельности (речью) и устройством самого механизма, порождающего речь, являются причиной того, что среди специалистов нет единства по вопросам устройства и деятельности речевого механизма (Леонтьев А. А. 1969:40).
Пожалуй, общим во многих предлагаемых моделях описания речевой деятельности является признание того факта, что во внутренней речевой деятельности человека можно выделить несколько этапов порождения речи, управление которыми осуществляется различными речевыми механизмами, причем каждый речевой механизм управляет определенным видом речевых действий.
Согласно концепции одного из крупнейших советских психологов А. Р. Лурия (Лурия 1970: 3643), структура речевого акта включает как минимум три компонента (этапы порождения высказывания): мотив, мысль (речевая интенция) и внешнюю речь. Крайние этапы (мотив и внешняя речь) связывают внутренний механизм речевой деятельности с внешними этапами речевого акта, т. е. являются общими и для внешнего и для внутреннего процессов речевой деятельности. Средний этап порождения высказывания (мысль), в свою очередь, включает ряд промежуточных этапов, которые опосредованы внутренней речью и связаны с различными ступенями перехода от мысли к внешней речи. К этим промежуточным этапам относятся внутреннее программирование, лексическое развертывание и грамматическое конструирование высказывания, а также моторная реализация речевого акта. Все этапы внутренней речевой деятельности обеспечиваются работой нескольких речевых механизмов, расположенных в различных участках коры головного мозга. При этом механизмы, управляющие такими важными этапами порождения высказывания, как лексическое развертывание и грамматическое конструирование, работают одновременно или параллельно.
Механизм внутреннего программирования речи, включающий в себя и речевую интенцию (установку на выражение мысли с помощью языковых средств), в зависимости от сложности передачи сообщения и от его содержания порождает в памяти говорящего только общую структуру данного высказывания (его схему) и основные смысловые компоненты (на уровне субъекта, объекта и предиката), которые соотносятся с образами восприятии и являются исходными для построения высказывания. Главным звеном программы построения речи на данном этапе является операция предицирования (связь с внешней ситуацией общения). Эта операция включает два обязательных компонента, из которых планируется строить речевое высказывание: тему и рему. Тема представляет собой исходное, заданное целью общения или внешней ситуацией понятие, а рема обозначает то новое, что следует прибавить к имеющейся в сознании говорящего теме, какие именно действия следует выполнить по отношению к теме (Лурия 1979: 140).
Второй этап порождения высказывания обеспечивают как минимум два речевых механизма: механизм выбора слов и механизм конструирования высказывания. С помощью механизма выбора слов осуществляется поиск нужного слова в памяти говорящего. При этом поиск основан на семантических и грамматических характеристиках слова, его фонетическом (звуковом) облике и частотности употребления слова в речи (в памяти говорящегона вероятностных характеристиках слова). На основании перечисленных параметров речевой механизм осуществляет поиск слова путем последовательного перебора словаря носителя языка, начиная от членения словаря на части речи (выбор среди частей речи определяется грамматической характеристикой искомого слова: если оно играет в предложении роль субъекта, то поиск ведется среди существительных и местоимений, если роль предиката,то среди глаголов и т. д.), а затем внутри слов каждой части речи среди уменьшающихся с каждым этапом членения семантических групп, вплоть до небольших синонимических и тематических рядов.
Выбор нужного слова из небольших лексических группировок основан на степени устойчивости связи слов с выражаемым понятием. В свою очередь степень устойчивости, как правило, определяется частотой используемого слова в языке или в реч1< данного носителя языка. Этап поиска слов объективируется во внешней речи говорящих наличием в ней пауз, часто заполняемых «паразитическими» звуками типа а-а, э-э, гм-гм и т. п. и словами типа сейчас, минуточку, как его, дай бог памяти, господи и т. п., с помощью которых говорящий выигрывает время для поиска слов, а также оговорками или неправильным построением речевого высказывания, причем неправильность высказывания часто тут же осознается самим говорящим.
Одновременно с механизмом выбора слов работают механизмы конструирования высказывания, посредством которых слова грамматически актуализируются. В результате данное актуализированное слово прогнозирует возникновение рядом другого слова, синтагматически и семантически связанного с первым. Механизмы конструирования высказывания связаны с оперативной памятью человека, особенности которой заключаются в том, что она одновременно может учитывать только 7±2 элемента (Миллер 1964; Новое в лингвистике, вып. 4, 1965). В пределах этого количества элементов обычно и строится речевое высказывание.
Процесс порождения речи на данном этапе происходит по стохастическим (вероятностным) закономерностям типа марковских цепей: каждое выбранное слово высказывания ограничивает выбор количества последующих слов в данном высказывании. Например, актуализированное слово високосный определяет появление рядом только слова год, лексема кивать делает возможным появление только слова головой и синонимичных ему слов и т. д. Варианты прогнозируемых при порождении речи слов связаны как с их вероятностными, так и с лексико-грамматическими характеристиками (семантическими, словообразовательными, фразеологическими свойствами).
Последующие этапы порождения речи связаны с ее озвучиванием (реализацией в материальной форме). Эту работу, по концепции Н. И. Жинкина (Жинкин 1958:348), обслуживают статический, или артикуляционный, механизм, который обеспечивает семантическое тождество и различение звукового облика слов с помощью фонем, и динамический, или слогообразующий, механизм, который формирует синтагматическую звуковую структуру слова. Деятельность этих механизмов связана с работой речевого аппарата, управляемого моторной зоной коры головного мозга.
Механизмы внутреннего программирования, обеспечивающие построение общей смысловой схемы высказывания и его грамматическое структурирование, а также механизм акустико-артикуляционной организации речи выполняют тождественные операции (операции комбинирования элементов). Эти механизмы расположены в одной зоне коры головного мозга передней речевой зоне. Речевые механизмы передней зоны выполняют операции комбинирования элементов различных уровней (смыслового, грамматического, акустико-артикуляционного) в последовательные комплексы единиц, связанные отношением смежности (синтагматические отношения). При поражении передних речевых зон мозга (при эфферентной афазии) человек теряет способность порождать грамматически правильные высказывания и допускает ошибки в построении слов из звуков.
Механизмы задних отделов коры головного мозга обеспечивают поиск смысловых, грамматических и акустико-артикуляционных элементов программы. Внутри каждого из выделенных уровней комбинирования элементов речевые механизмы задней коры мозга осуществляют операции выбора нужных элементов. Это значит, что операциям построения смысловых схем высказывания, грамматического конструирования, акустико-артикуляционного оформления высказывания соответствуют одновременно осуществляемые афферентными механизмами речи операции выбора семантических единиц, грамматически оформленных лексических единиц, звуков (Ахутина 1975: 124). Афферентными механизмами задней части коры головного мозга обеспечиваются парадигматические связи между единицами каждого из уровней порождения речевого высказывания. Поражение задних зон мозга приводит к речевым расстройствам, вызывающим порождение бессмысленной, но грамматически и акустически правильной речи.
С учетом одновременного действия механизмов выбора речевых единиц и механизмов их комбинирования этапы порождения речевого высказывания можно представить в виде следующей схемы:

Указанные (изображенные на схеме) этапы порождения речи и работа речевых механизмов на этих этапах изучены с различной полнотой. Лучше исследованы и описаны устройство и работа артикуляционного аппарата, а чем глубже в памяти человека находятся механизмы порождения речи, тем слабее они изучены. Вполне вероятно, что деятельность речевых механизмов у разных людей может быть неодинаковой и может определяться как внутренним состоянием человека, так и внешней ситуацией общения. Кроме указанных этапов порождения речи, возможно также наличие и промежуточных этапов, связанных с работой дополнительных речевых механизмов, например механизмов, которые обеспечивают переход от фонем к звукам, от звуков к графическим знакам и т. д., а также механизмов, контролирующих правильность порождения речи на каждом ее этапе, и т. д. В целом проблема порождения речи и работа речевых механизмов продолжает оставаться одной из актуальных проблем психологии и языкознания.
2.4.4. Восприятие речи
Порождение речевого высказывания говорящим осуществляется через этапы планирования, семантической и грамматической актуализации высказывания и его озвучивания. Вполне очевидно, что воспринимающий речь (текст) человек (слушатель или читатель) проделывает обратный путь от восприятия речи к пониманию и усвоению ее смысла.
Распознавание и синтез слов из воспринимаемых звуков осуществляется слушателем путем обобщения звуков в фонемы, фонем в слоги и слова, причем в обработке звуков принимает активное участие артикуляционный аппарат слушающего, т. е. воспринимаемые звуки артикуляционно имитируются слушающим и тем самым материально закрепляются в памяти человека для их оперативной обработки. Другими словами, слушатель не пассивный, а так же, как и говорящий, активный участник речевого общения (Основы теории 1974: 179180).
Синтезируемые из звуков слова отыскиваются в памяти по их акустическим признакам и с учетом контекста (ситуации) речи. Если поиск слова при порождении речи происходит путем выбора слова, адекватного понятию, то распознавание слов идет посредством сопоставления синтезированных из звуков слов на входе с тем, что имеется в памяти слушающего. Принимая во внимание, что одни и те же сообщения могут передаваться от говорящего к слушающему разными словами и разными по структуре предложениями, вполне правдоподобно предположить, что содержание речи и форма ее выражения хранятся в памяти человека независимо друг от друга, причем восприятие содержания речи более устойчиво и долговечно по сравнению с той формой выражения, в которой она воспринимается.
Большую роль в процессе восприятия сообщений играет грамматическая структура предложений, с помощью которых это сообщение передается. При одинаковой длине предложений, как правило, легче воспринимаются и запоминаются те из них, которые являются грамматически правильными (построены по общепринятым нормам данного языка) и в которых между словами имеется непосредственная семантическая связь (Леонтьев А. А. 1969:125). Установлено, что предложения с более простой грамматической структурой запоминаются легче, чем со сложной, даже если эти простые предложения состоят из большего количества слов (Смысловое восприятие 1976:101). Исходная форма предложения, с помощью которой передается информация, быстро забывается, а в памяти обычно остается только то содержание, которое заключено в нем.
Восприятие грамматической структуры предложения, таким образом, происходит как минимум на двух уровнях: поверхностном, связанном с фонетическим обликом предложения и его грамматической структурой, и глубинном, связанном с семантическим содержанием предложения. Плохое запоминание поверхностных структур предложения (его формы) объясняется тем, что восприятие сообщения осуществляется кратковременной памятью, которая обрабатывает предложения в жестких временных условиях. К тому же ограниченный объем кратковременной памяти вынуждает ее быстро упорядочивать и постоянно «стирать» форму воспринимаемых элементов сообщения для освобождения места новым воспринимаемым единицам сообщения. Напомним, что объем кратковременной памяти находится в пределах 7±2 единицы, т. е. кратковременная память способна удерживать одновременно только это количество единиц информации. В долговременной памяти, где хранится содержание сообщений, временной фактор не довлеет над информацией, и она организуется там в более сложные структуры.
В результате проведенных специалистами психологических экспериментов и исследования афазии (Лурия 1975: 158 и далее) установлено, что для правильного восприятия и понимания активные утвердительные предложения требуют меньше времени, чем пассивные (страдательные) утвердительные. Для понимания отрицательных предложений нужно больше времени, чем для понимания утвердительных (как активных, так и пассивных). Труднее всего воспринимаются отрицательные пассивные предложения, причем пассивные утвердительные предложения легче понимаются, чем активные отрицательные, хотя первые сложнее по своей грамматической структуре. Это согласуется с гипотезой, согласно которой обработка сложных сочетаний ведется поэтапно во времени (пассивность+отрицательность), т. е. на восприятие отрицания в сообщении требуется дополнительное время.
Так называемые обратимые предложения обычно труднее запоминаются, чем необратимые. Так, предложение Мальчик больше девочки труднее запомнить, чем предложение Великан больше мальчика, поскольку первое предложение допускает и обратимую конструкцию Девочка больше мальчика, а второе нет. Афатик с зажатым языком не в состоянии определить в первом предложении того, кто больше. В данном случае трудности запоминания объясняются не грамматической структурой предложений, а их семантикой.
Различные типы предложений используются для описания различных типов ситуаций. Например, чтобы избежать прямого упоминания субъекта действия, а также в тех случаях, когда субъект просто не существует или неизвестен, употребляются пассивные предложения. В таких случаях они предпочтительнее активных и обычно легче запоминаются (Слобин, Грин 1976: 7879).
Правдоподобные отрицания подвергаются в оперативной памяти человека более быстрой и легкой обработке, чем неправдоподобные, поскольку при неправдоподобных отрицаниях слушатель, как правило, задумывается, предполагая или подвох, или скрытый смысл. Так, например, легче воспринять предложение Планер не самолет, чем сообщение Комар не лошадь, или легче отрицать, что Днепр больше Волги, чем, что Кирпич это арифметика. Предложения, отрицающие правдоподобные известия, порождаются и воспринимаются так же легко, как и утвердительные предложения. Трудности, возникающие при восприятии неправдоподобных сообщений, носят также интеллектуальный характер и не зависят от формальной структуры предложения.
Таким образом, на процесс восприятия речи оказывают влияние такие факторы, как структура предложения, смысл речевого сообщения и конкретная речевая ситуация.


15

Приложенные файлы

  • doc 24099705
    Размер файла: 1 MB Загрузок: 1

Добавить комментарий