Ю. Казаков. Поморка

Юрий Павлович Казаков Поморка I В сентябре на Белом море темнеет рано , сумерки к оротки , а ночи аспидно-черны и холодны . Выр вется иногда перед закатом солнце из обла ков , бросит последний угасающий луч на мор е , на холмистый берег , желто отразится в окошках высоких изб и тут же побагрове ет, сплющится , уйдет в воду. Тускло светится темно-красная полоска зари , слабо и зыбко сияет высокое холодное небо , а земля , избы в деревне , косогор ы с поскотинами , словно щетиной поросшие п о краям мелким низким лесом, — все погруж ается в темноту , только д олго еще светятся в ответ заре свежеошкуренные бревна возле правления , и маслянисто блестит , хр устит под ногами щепа. Вспыхнут на берегу моря , возле само й воды , несколько маленьких костров : сидят на корточках мальчишки , пекут себе картошку . Потом загоря тся огни в окнах… Но скоро погаснет все — и костры и ок на, — и деревня погрузится в долгий осенн ий сон. А в полночь вдруг станет светло , прянут в зенит длинные дрожащие столбы , молча и страшно задвигаются , меняя бледные краски , отражаясь в море . Потом п о гаснут так же внезапно , как и возникли , и опять темнота сомкнется над землей и будет держаться упорно , долго , до неохотн ого рассвета следующего слепого дня. Днем в деревне пусто . Ребята в школе , рыбаков нет — кто сидит на тон е , кто далеко в море , на ло ве т рески , кто в поле… Оживляется деревня толь ко по праздникам да если какая-нибудь бриг ада привезет богатый улов сельди или семг и . В этот вечер потрескивает , сипит радио на столбе возле клуба , горят по улица м редкие фонари , однообразно вякает аккордеон , п еребираемый непослушною рукой , слы шен смех девок , запоет кто-нибудь песню… Но пройдет день-два — и опять опустеет деревня . И так будет до самой глубокой осени , когда начнут возвращаться р ыбаки с тоней , придут мотоботы с глубьего лова , когда кончатся нак онец все полевые работы. Тогда избы вновь наполнятся запахами соленой трески и пикши , водки и браги по праздникам , махорочным дымом , крепким мужицким говором , стуком сапог . Станет весело ! Жарко будут топиться печи по утрам , в кусно запахнет ржаным хлебом из пекарни , дым будет высоко подниматься в бледное небо над седыми от изморози крышами . Хватят по ночам крепкие заморозки , начнет замерзать и звонко ломаться у берегов мор е , а из скотных дворов хорошо , уютно бу дет тянуть теплым навозом. В клубе начнут чуть не ежедн евно крутить кино , допоздна станет бубнить на задах дизель электростанции , без конца будет заседать правление , и разговоров про рыбу , про план , про погоду , про зарабо тки и трудодни хватит надолго , чуть ли не до февраля , когда снова опустеет д е ревня : кто уйдет на ледоколе на зверобойный промысел , кто — в Унскую губу на зимний лов наваги. II Пусто и в избе , где я живу. Высокая , огромная , в две связи , со множеством комнат и чуланов , строенная на большую семью , наверное , еще в прошлом веке, — она тиха и гулка. По ночам в ней тихо трещат сте ны . Днем она поражает чистотой . До блеска вымытые окна загораживают цветы тоже с блестящими протертыми листьями . Белые полы пахнут мылом и березовым веником . По полам от дверей раскинуты с тарые сети . От сетей в избе стоит слабый пряный з апах моря , водорослей . На Почетных грамотах , фотографиях , настенных зеркалах — всюду ви сят чистые , голубые от синьки , расшитые по лотенца . Столы и сундуки покрыты суровыми хрустящими скатертями с мережкой. И в тишине живет , всю эту чистоту и старинный порядок блюдет один человек — девяностолетняя старуха Марфа. Как она стара ! Странно и жутко порой глядеть мне на неё вЂ” такое дре внее и темное у неё лицо , такие тусклы е , выцветшие глаза , так неподвижно сидит она в редкие минуты отдыха . Уж никогда-никогда не выпрямить этот согнутый ст ан и ставшую круглой уже спину , не ист ончить громадные набрякшие ноги , не согреть холодные руки. Неужели была она когда-то горяча и хороша , неужели в этом теле билось ко гда-то иное сердце ? Нет , нет , нельзя п оверить , нельзя вообразить её иной , чем се йчас ! А всё-таки была она молодой и , п о словам стариков , помнящих её , ещё какой красавицей была ! С каким самозабвеньем пл ясала на праздниках , как пылали тогда ее щеки , как горели и сияли глаза , каким туго налитым , стройным и сильным был о ее тело ! Как любила она своего Ванюшу — кряжистого , с выпуклой грудью , с мелк ими белыми зубами , жесткими черными усами и жестким же черно-смоляным чубом парня, — как обмирала , пылала и дрожала , когда ви дела его , идущего по улице в розовой р убахе , в вонючих высоких сапогах , с каким радостным страхом кидалась опрометью на зады , видя , что он сворачивает к ее дому. У , как была она красива тогда и как любила петь , какие дивные старинные песни знала , какой заунывно-звенящий голос был у неё ! И как талантлива , яростно-не уемна была она на любую , даже саму ю тяжелую , грязную работу ! Так что же иссушило , состарило ее , сделало холодными руки и утишило сердце ? Уж не белые ли призрачные , завораживающи е ночи , не страшное ли ночное солнце в ыпило ее кровь ? Или , наоборот , длинные зимние вечера , которые проводила она за прялкой при багровом дымном свете лучины ? О чем думала она , о чем мечтала в эти вечера , когда свистел и гудел ветер , гнал колючий сухой снег , задувал в окна , выл в печной трубе , когда гулко и грозно ломало прибре жный лед и страшно было выйти на двор , в черноту полярной ночи ? А как вопила она , как билась и причитала , провожая и обряжая в смертную дорогу отца и мать , братьев и сестер , а потом и мужа и детей , наглядываясь каждый раз на них и не в силах наглядеться . Как бежала она к морю , как кидалась в волны , как хотелось ей в те минуты тоже навеки остаться на песчаном кладбище среди редких низкорослых сосен ! Случай забросил меня сюда ненадолго , скоро я уеду и никогда , быть может , не увижу больше ни моря , ни эти х высоких черных осенью изб , ни этой древ ней поморки . Отчего же так таинственно бли зка и важна мне ее жизнь , почему так неотступно слежу я за ней , думаю о ней , расспрашиваю ее ? А она не любит ра ссказывать , отвечает всегда кратко , общими сло вами : — Как ж ила-то ? Да всяко… вЂ” А как же ? — Дак я и говорю — всяко… Говорит она как-то бегло , не приста льно , невнятно , рассеянно оглядываясь или дума я о чем-то своем , далеком , сокрытом от меня . Но вдруг вспоминает о внуках-моряках , оживляется , приносит открыт ки , которые мес яцами шли в эту глухую деревню и кото рые кажутся почти сказочными в этой север ной стороне . Она разворачивает чистый платок — и они рассыпаются по столу , лаковы е , нежно-яркие , со штемпелями Бомбея , Рангуна , Сан-Франциско , Коломбо… Я читаю их вслух , Марфа слуша ет , опустив темное лицо , на котором тлеет слабая улыбка . Долго потом перебирает она их , щупает корявыми пальцами гладкий карт он , всматривается в картинки , наконец заворачи вает , уносит , прячет в сундук и снова х одит по избе , все что-ни б удь де лает.. Встает она затемно . Простоволосая , наск оро молится , тяжело и трудно со сна кл аняясь в темный угол , где между Почетных грамот висит черная раскольничья икона в тусклом серебряном окладе . Потом повязывает платок , выходит в сени , начинает ходи ть по избе , по всем ее комнатам , чуланам и клетям , лазит на чердак , в поветь , выходит на огород. Чего только не переделает она за день ! Доит и гонит на улицу корову , ш умит сепаратором , кормит кур , лезет на пов еть за яйцами , косит и рубит потом на кры льце кроваво-рыжим косарем траву и картофельную ботву поросенку . копает картошк у на огороде , сушит , когда светит солнце , и ссыпает в подпол ; топит печь , варит обед , кипятит самовар , идет к морю с корзиной , собирает сиреневые пучки водорослей , которые поку п ает у нее агаро вый завод ; привозят ей сено , и она , над рываясь , таскает его наверх , в поветь по съезду , а по субботам топит баню , натаск ивает туда до двадцати вёдер воды , стирает , штопает , гладит , метет и моет полы , се ни , крыльцо и даже деревянные мостки в о зле избы ; чуть не каждый день ходит она на скотный двор помогать т елятницам и зарабатывать себе трудодни ; на ближней тоне , в десяти километрах от де ревни , живет ее младший сын , хмурый вдовец , уже седой и часто похварывающий , и Ма рфа раз в неделю , передела в ши с утра множество работы , идет туда , несет папирос , масла , хлеба и сахару , приходит на тоню часа через три и , не отдохн ув , начинает и там мыть и стирать , штоп ать и даже чинить порванные сети — н а тоне этой живут одни мужики , и Марфа не может не справить своей ба бской , как она говорит , работы. III Последнее время она стала плохо спать . Какая-то торжественна я перемена происходит у нее глубоко в душе . И эту перемену она воспринимает к ак знак , как предзнаменование скорой смерти . Все чаще сн ятся ей муж , отец , ма ть , умершие дети… И я вижу , как лазит она в сундук , разглядывает свое смертное : чистую рубаху , уже пожелтевшую и пропахш ую деревом сундука , просторный белый саван , платье , расшитое покрывало , ленты , холстины , темные чулки и тапки . Она рассматр ивает , перекладывает , расправляет все это — чуждое и страшное человеку — с такой же споростью и пристальностью , как и всякую другую необходимую в хозяйстве вещь. — Не тогда плясать , когда гроб буд ут тесать, — с удовольствием говорит она. Умир ать ей не страшно . Она непоколебимо убеждена в справедливости жизни , в справедливости и необходимости прихода сме рти. — Могилка-то давно меня ждет, — ласков о , как о чем-то очень приятном , говорит она , глядя поверх меня тусклыми глазами. — Там и батюшка и матушка мои повал ены лежат… И сыны там , все там . Небось по мне соскучились . А я , слава тебе , царица небесная , пожила. Ночью , когда на море разыгрывается шторм , ревет внизу совсем близко прибой и рев этот отдается по всей избе , так что вздрагивают пото лки и стены , Ма рфа молится , стоя на коленях в углу . Мо лится она не за себя — за тех , кт о на рыбных промыслах в Баренце. — Пошли , господи , им поветерь, — шепчет она и кланяется , стукаясь лбом о пол. — Не погуби , господи , сохрани их , Николушк а ! Странно мне слушать это — б удто бабка моя молится , будто мать свою я слышу сквозь сон , будто все мои п редки , мужики , пахари , всю жизнь , с детства и до смерти пахавшие , косившие , положенны е , забытые по погостам , родившие когда-то и хлеб и другую , новую жизнь , буд т о это они молятся — не за се бя , за мир , за Русь — неведомому богу старозаветному , доброму Николе-угоднику. — Пошли им погодушку , небушко чистое , водицу светлую, — шелестит во тьме девянос толетний голос. Потом она ложится и лежит неподвиж но , глядя в т емноту . Тошно ей , тяжк о , давят ее годы — детство , молодость , такие далекие , такие неясные уже и все-так и прекрасные , как белая ночь , вся в сол нце незакатном , и старость — как один темный осенний вечер. Лежит Марфа , вспоминает свою жизнь , и представляетс я ей , будто она , молода я девка , поет песню , слышит со стороны свой чистый печальный голос : Ах ты , моя матушка, Твой сынок да разнесчастный Далеко на море побежа-ал… Но эти радостные и грустные мысли скоро уходят , уступая место другим , привычным мыслям и заботам . И она уже думает , как бы дожить до Михайлова дн я , когда все начнут собираться домой , что корова уже стара , плохо и мало доится , и не забыть сказать , чтобы ку п или новую , что надо гонять овец за коргу — там много морской капусты д авеча накидало , что надо жать ячмень на огороде да вешать сушить… Засыпает она не скоро и не сра зу , вздрагивает несколько раз . Во сне редк о и слабо дышит , просыпается , перекладывает м леющие руки и опять спит и не спит , все слышит и понимает , но и сны видит — смутные , давно знакомые… Все чаще бушует море , и все чащ е выходит Марфа к вечеру на берег , сто ит неподвижно возле наискось заделанных палок плетня , твердо чернея на бледно-желто м фоне зари . Смотрит на грязно-взлохмаченное море , на без конца бегущие и ревущие на отмели взводни с белыми гривами — знакомая картина ! Резко и горько пахнет холодной кар тофельной ботвой , водорослями , резко , несмотря на гул моря , слышны женские голоса, ш аги по деревянным мосткам , какой-то особенный в этой деревне , басовитый и короткий крик коз. По улице , по деревянным мосткам , кр епко стуча сапогами , идет сосед-рыбак — к рутоплечий , крепкий , счастливый своей крепостью . Подходит поздороваться , зовет веч ером в кино , дымит сигаретой и густо кашляет , наливаясь кровью . Потом замечает Марфу , дел ает серьезное лицо и грубо-восхищенно говорит : — Ах ты ! Опять выползла… Своих ждё т . Хорошая старуха-то , святая , одно слово — поморка ! Хошь , выпьем за неё ? Он сил ьно затягивается , прищуривае т правый глаз , обжигая губы , бросает окуро к , втаптывает его каблуком в песок , жидко сплевывает и идет берегом на рыбоприемны й пункт , потирая красную шею , ширкая друг о друга отвороченными голенищами высоких сапог . Проходя мимо М арфы , он сдергивает кепку и почтительно кланяется ей. Ветер холодеет , небо темнеет , заря окрашивается в винный цвет , воздух делается прозрачней , смугло румянеют избы наверху , а на востоке загораются редкие бледные зве зды . Скоро совсем смеркнется , а Марф а все будет стоять , положив старчески-сизые руки на плетень , и смотреть на море , п ока не погаснет последний мглистый отблеск зари. 1957

Приложенные файлы

  • rtf 23668818
    Размер файла: 122 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий