ОБРЯДЫ И ОБРЯДОВЫЙ ФОЛЬКЛОР


ОБРЯДЫ И ОБРЯДОВЫЙ ФОЛЬКЛОРОбрядовый фольклор составляли словесно-музыкальные, драматические, игровые, хореографические жанры, которые входили в состав традиционных народных обрядов.
В жизни народа обряды занимали важное место. Они складывались из века в век, постепенно накапливая разнообразный опыт многих поколений. Обряды имели ритуально-магическое значение, содержали правила поведения человека в быту и труде. Их принято делить на трудовые (земледельческие) и семейные. Русские обряды генетически связаны с обрядами других славянских народов и имеют типологическое сходство с обрядами многих народов мира.
Обрядовая поэзия взаимодействовала с народными обрядами, содержала элементы драматической игры. Она имела ритуально-магическое значение, а также выполняла психологические и поэтические функции.
Обрядовый фольклор синкретичен по своей сути, поэтому его целесообразно рассматривать в составе соответствующих обрядов. Вместе с тем отметим возможность иного, строго филологического подхода. Ю. Г. Круглов выделяет в обрядовой поэзии три вида произведений: приговоры, песни и причитания. Каждый вид составляет группа жанров.
Особенно важны песни — древнейший пласт музыкально-поэтического фольклора. Во многих обрядах они занимали ве-дущее место, сочетая магическую, утилитарно-практическую и художественную функции. Песни исполнялись хором. Ритуальные песни отражали сам обряд, способствовали его формированию и реализации. Заклинательные песни были магическим обращением к силам природы с целью получить благополучие в хозяйстве и семье. В песнях величальных поэтически идеализировались, прославлялись участники ритуала: реальные люди или мифологические образы (Коляда, Масленица и др.). Противоположны величальным были корильные песни, которые высмеивали участников ритуала, нередко в гротескной форме; их содержание было юмористическим или сатирическим. Игровые песни исполнялись во время различных молодежных игр; в них описывались и сопровождались имитацией полевые работы, разыгрывались семейные сцены (например, сватовство). Песни лирические — наиболее позднее явление в обряде. Их главное назначение — выражать мысли, чувства и настроения. Благодаря лирическим песням создавался определенный эмоциональный колорит, утверждалась традиционная этика.
1. КАЛЕНДАРНЫЕ ОБРЯДЫ И ИХ ПОЭЗИЯРусские, как и другие славянские народы, были земледельцами. Уже в древности славяне отмечали солнцеворот и связанные с ним изменения в природе. Эти наблюдения сложились в систему мифологических верований и практических трудовых навыков, закрепленных обрядами, приметами, пословицами. Постепенно обряды образовали годовой (календарный) цикл. Важнейшие праздники были приурочены к зимнему и летнему солнцестоянию.
1.1. Зимние обрядыВремя от Рождества Христова (25 декабря) до Крещения (6 января) называлось Святками. Зимние Святки делились на святые вечера (с 25 декабря по 1 января) и страшные вечера (с 1 по 6 января), их разделял Васильев день (1 января, по церковному календарю — Василия Кесарийского). В святые вечера славили Христа, колядовали, призывая благополучие каждому двору. Вторая половина Святок была заполнена игрищами, ряжением, посиделками.
Христа славили в течение всей рождественской недели. Мальчики-христославы носили на шесте сделанную из разноцветной бумаги вифлеемскую звезду, распевая религиозные праздничныепесни (стихиры). Рождение Христа изображали в народном кукольном театре — вертепе. Вертеп представлял собой ящик без передней стенки, внутри которого разыгрывались картины.
Древний смысл новогодних празднеств заключался в чествовании возрождающегося солнца. Во многих местах сохранился языческий обычай в ночь под Рождество посреди деревенской улицы напротив каждого дома зажигать костры — символ солнца. Существовало также представление о сверхъестественных свойствах воды, позже поглощенное церковным обрядом водосвятия. На Крещение на реке делали "Иордань": у проруби устраивали нечто вроде алтаря, сюда шли с крестным ходом, святили воду, а некоторые даже купались в проруби.
Возрождение солнца означало наступление нового года, и у людей возникало желание предугадать будущее, повлиять на судьбу. С этой целью совершались разнообразные действия, которые были призваны обеспечить хороший урожай, удачную охоту, приплод скота, увеличение рода.
Готовилось много вкусной еды. Пекли из теста козульки: коровок, бычков, овец, птиц, петухов — их принято было дарить. Непременным рождественским угощением был кесарийский поросенок.
В новогодней магии большую роль играли хлеб, зерно, солома: солому стелили в избе на пол, приносили в избу снопы. Зернами обсевали (посевали, засевали) избы — бросая горсть, приговаривали: "На здоровье — коровье, овечье, человечье "; или: "На полу теляток, под лавкой ягняток, на лавке — ребяток!"
В ночь перед Рождеством и под Новый год совершали обряд колядования. Собирались подростки и молодежь, кого-либо обряжали в вывороченный тулуп, давали в руки палку и суму, куда позже складывались продукты. Колядующие подходили к каждой избе и под окнами выкрикивали величания хозяевам, а за это им подавали угощение.
Обходные песни (исполнявшиеся во время обрядового обхода дворов) при колядовании имели разное название: колядки (на юге), овсени (в центральных областях), виноградья (в северных областях). Названия происходят от припевов "Коляда, коляда!", "Бай, авсёнь, бай, авсёнъ!"\>1 "Виноградье, виноградье, красно-зелено!" В остальном эти песни были близки. Композиционно они состояли из благопожелания и требования подаяния. Особенно частым было пожелание изобилия, которое изображалось в за-клинательных песнях с помощью гипербол:
А дай Бог тому,
Кто в этом дому!
Ему рожь густа.
Рожь ужиниста!
Ему с колосу осьмина,
Из зерна ему коврига,
Из полузерна — пирог.
Помимо заклятия на урожай, выражалось пожелание долголетия, счастья, многочисленного потомства. Могли спеть величание отдельным членам семьи. Желаемое, идеальное рисовалось как действительное. Описывался богатый, фантастически прекрасный двор и дом, хозяин сравнивался с месяцем, хозяйка с солнцем, а их дети с частыми звездочками:
Млад светел месяц — то хозяин наш,
Виноградье, виноградье, красно-зелено.
Красно солнушко — то хозяюшка,
Виноградье, виноградье, красно-зелено.
Часты звездочки — малы детушки.
Скупым хозяевам пели песню:
Не дашь пирога —
Мы корову за рога.
Не дашь кишку <колбасу> —
Мы свинью за виску.
Не дашь блинка —
Мы хозяина в пинка.
В обычае было гадать под Новый год, а также от Нового года до Крещения. Когда-то гадания имели аграрный характер (о будущем урожае), но уже с XVIII в. гадали преимущественно девушки о своей судьбе. Были распространены подблюдные гадания с песнями. Форм и способов гаданий известно до нескольких сотен.
На Святках обязательно было ряжение. Магическое значение в древности имели зооморфные маски (бык, конь, коза), а также архаичные антропоморфные: старик со старухой, покойник. Глубокие корни имел травестизм: переодевание женщин в мужской костюм, мужчин — в женский. Позже стали рядиться в солдата, барина, цыганку и проч. Ряжение переходило в маскарад, зарождался фольклорный театр: разыгрывались скоморошины, драматические сценки. Их веселый, разнузданный, а иногда и непристойный характер был связан с обязательным смехом. Риту-смех (например, над покойником) имел продуцирующее значение. В. Я. Пропп писал: "Смех есть магическое средство создания жизни".
В конце зимы — начале весны праздновалась масленица. В своей основе это был языческий праздник, посвященный проводам уходящей зимы и приходу солнечного тепла, пробуждению шюдородящей силы земли. Христианство повлияло только на сроки масленицы, которые колебались в зависимости от Пасхи: ей предшествовал семинедельный Великий пост, масленицу праздновали на восьмой предпасхальной неделе.
И. П. Сахаров писал: "Все дни масляной недели имеют свои особенные названия: встреча — понедельник, з а и г р ы -ш и — вторник, лакомка — среда, разгул, перелом, широкий четверг — четверток, тещины вечёрки — пятница, золовкины посиделки— суббота, проводы, прощанья, прощеной день — воскресенье". Сама же неделя называлась сырной, сырницей, что говорит о ней как о празднике "белой" пищи: молока, масла, сметаны, сыра. Блины как обязательное угощение, довольно поздно превратившееся повсеместно в атрибут масленицы, являлись прежде всего поминальной едой (изображая солнце, блины символизировали загробный мир, который, по древним представлениям славян, имел солнечную природу). Масленица отличалась особенно широким хлебосольством, ритуальным объеданием, питьем крепких напитков и даже разгулом. Обилие жирной ("масляной") пищи и дало название празднику.
С четверга (или с пятницы) начиналась широкая масленица. Катались с ледяных гор, а позже и на лошадях. Праздничный поезд в честь масленицы (вереница саней с запряженными в них лошадьми) в некоторых местах доходил до нескольких сотен саней. В древности катание имело особый смысл: оно должно было помочь движению солнца.
Масленица — это праздник молодых супружеских пар. Пог, всюду они были желанны: ездили в гости к тестю и теще, показывались народу в лучших нарядах (для этого вставали рядами по обеим сторонам деревенской улицы). Их заставляли при всех .деловаться. Свою гоюдородящую силу молодые должны были сообщить земле, "разбудить" ее материнское начало. Поэтому во многих местах молодоженов, а иногда и девушек на выданье с ритуальным смехом зарывали в снег, в солому или валяли по снегу.
Масленица была знаменита кулачными боями. Среди казаков была популярна игра "взятие снежной крепости", которая проводилась на реке.
На масленицу по улицам ходили ряженые медведем, козой, мужики переодевались "бабами" и наоборот; в порты или юбки рядили даже лошадей. Саму Масленицу представляло чучело из соломы, обычно в женской одежде. В начале недели его "встречали", т. е., поставив на сани, с песнями возили по деревне. Эти песни имели вид величаний: в них воспевалась широкая честная Масленица, масленичные яства и развлечения. Правда, величание было ироническим. Масленица называлась дорогой гостей-кой и изображалась молодой нарядной женщиной (Авдотьюшка Изотъевна, Акулина Саввишна}.Праздник повсеместно завершался "проводами" — сожжением Масленицы. Чучело везли за деревню и сжигали (иногда бросали в реку или разрывали и разбрасывали по полю). При этом пели корильные песни (а позже и частушки), в которых Масленицу упрекали за то, что наступает Великий пост. Ей давали обидные прозвища: мокрохвостка, кривошейка, полизуха, блино-еда. Могли исполнять пародийные похоронные причитания.
В некоторых местах чучела не было, вместо него жгли костры, но при этом все равно говорили, что жгут Масленицу. Обычай сжигать Масленицу показывает, что она олицетворяла мрак, зиму, смерть, холод. С наступлением весны от нее необходимо было избавиться, чтобы она не вредила оживающей природе. Приходу солнечного тепла должны были помочь костры, которые раскладывали на высоком месте, а в середине их укрепляли на шесте колесо — когда оно загоралось, то казалось изображением солнца.
День проводов масленицы — прощеное воскресенье. Вечером этого дня прекращалось веселье и все прощались, т. е. просили прощения у родных и знакомых за свои прегрешения в прошедшем году. Крестники посещали крестных отца и мать. Люди как бы очищались от обид и скверны. А в Чистый Понедельник (первый день Великого поста) отмывали от скоромной пищи посуду, мылись в банях, чтобы в чистоте приготовиться к посту.
1.2. Весенние обрядыВ марте совершался обряд встречи весны. На Евдокию-капельницу (1 марта) и на Герасима-грачевника (4 марта) пекли грачи. На Сороки (день "Сорока мучеников", 9 марта — весеннее равноденствие) повсеместно пекли жаворонков. Ребятишки выбегали с ними на улицу, подбрасывали кверху и выкрикивали коротенькие песни — веснянки. Веснянки сохраняли отзвуки древних заклинательных песен, в которых люди призывали Весну. Перелетные птицы, или пчелычка ярая, "замыкали" зиму и "отмыкали" лето.
В западных областях сохранилась архаичная форма: гуканье, обгукиванъе. Веснянки исполняли девушки и молодые женщины — на возвышенности, над разлившейся водою. Это было рассчитано на естественный природный отклик — эхо. В песенную ткань был вплетен ритуальный возглас "Гу-у-уГ, который при многократном повторении вызывал эффект резонанса. Поющим казалось, что им отзывается сама Весна.
На Благовещение (25 марта) принято было выпускать на волю живых птиц.
Середина Великого поста называлась средокрестием (среда на четвертой крестопоклонной неделе) и приходилась на один из дней марта. В этот день к завтраку подавали выпечку в форме крестов. Существовал обычай "кресты кричать". Дети и подростки, обходя дворы, выкрикивали песни, в которых сообщалось о том, что прошла половина говенья (говйна):
Половина говйна ломится,
Хлеб да редька спереводится.
За это поющие получали выпеченные кресты и другое вознаграждение.
23 апреля, в день Георгия Победоносца, повсюду совершался первый выгон скота. Св. Георгия в народе называли Егорием вешним, зеленым Юрием, а 23 апреля — Егорьевым (Юрьевым) днем. Егорий слился с древнерусским Ярилой. В его власти была земля, дикие животные (особенно волки), он мог оберечь стадо от зверя и от других несчастий. В песнях Егорий призывался отомкнуть землю и выпустить тепло.
Скотину выгоняли освященной в Вербное воскресенье вербой, рано утром (в этот день роса считалась целебной). Стадо три раза обходили с иконой Георгия Победоносца.
В Костромской области молодые мужчины обходили дворы и перед каждой избой исполняли специальные заклинательные песни, в которых батька храбрый Егорий и преподобный Макарий (святой Макарий Унженский) должны были спасти скотинку в поле и за полем, в лесе и за лесом, за крутыми горами.
Егорьев день был днем пастухов, их угощали и одаривали. Они произносили заговоры, производили разнообразные магические действия с целью сохранить стадо в течение лета. Например, пастух обходил стадо по кругу, неся в руках ключ и замок, потом замок запирал, а ключ бросал в реку.
Главным праздником православного христианства является Пасха. Ей предшествует Вербное воскресенье — самобытный русский праздник.
В народе существовали представления о плодоносящих, целебных и охранно-магических свойствах веток вербы с распушившимися почками. В Вербное воскресенье эти ветки освящались в церкви, а потом ими принято было слегка хлестать детей и домашних животных — для здоровья и роста, приговаривая: "Верба хлест, бей до слез!"
Вербная неделя сменялась Страстной, наполненной приготовлениями к встрече Пасхи.
В день Пасхи люди разговлялись обрядовым хлебом (пасхальным куличом) и крашеными яйцами. Эта еда связана с языческими представлениями и обычаями. Хлеб освящен многими ритуалами как наиболее сакральная пища, символ достатка и богатства. Яйцо, обязательная еда весенних обрядов, символизировало плодородие, новую жизнь, пробуждение природы, земли и солнца. Существовали игры, связанные с катанием яиц с горки или со специально сделанных деревянных лотков ("загонье яичное"); били яйцо об яйцо — чье разобьется.
В первый день Пасхи в западных районах совершались обходы дворов волочебщиками — группами мужчин, исполнявших волочебные песни. Главный смысл заключался в песенных рефренах (напр.: "Христос воскрес на весь свет!"). Сохраняя древнюю призывно-заклинательную и оповещательную функцию, эти песни возвещали о воскресении Иисуса Христа, что соответствовало наступлению теплой поры года и пробуждению природы. Поющих одаривали праздничными припасами, угощали.
В субботу или воскресенье первой послепасхальной недели во многих местах совершался другой обход — поздравление молодоженов в первую весну их брака. Так называемые окликали Пели вьюнйшные песни. В них величали молодых супругов (въюн-иа и въюнйиу), символом их семейного счастья был образ гнезда. За исполнение поющие требовали подарков (например, крашеных яиц).
В весеннюю обрядность органически входил культ предков, так как, согласно языческим представлениям, вместе с растительной природой пробуждались души умерших. Кладбище посещали на Пасху; на Радуницу (вторник, а в некоторых местах понедельник первой послепасхальной недели); в четверг, субботу и воскресенье Троицкой недели. На кладбище несли с собой еду (кутью, блины, пироги, крашеные яйца), а также пиво, брагу. Расстилали холсты на могилах, ели, выпивали, поминая усопших. Женщины причитали. Еду крошили на могилы и лили на них напитки. Часть припасов раздавали нищим. В конце печаль сменялась весельем ("На Радуницу утром пашут, днем плачут, а вечером скачут").
Поминальная обрядность представляла собой самостоятельный годовой цикл ритуалов. Ежегодные общие поминальные дни: суббота перед Масленичной неделей (мясопустная), субботы "родительские" — в Великий пост (недели 2, 3 и 4), Радуница, суббота Троицкая и — осенью — Дмитриевская суббота (перед 26 октября). Покойных оплакивали на могилах также и в храмовые праздники. Поминовение умерших соответствовало религиозным представлениям народа о душе и о загробном мире. Оно отвечало народной этике, сохраняло духовную связь поколений.
Первое воскресенье после Пасхи, а иногда вся послепасхаль-ная неделя именовались Красной горкой. С этого времени начинались развлечения молодежи: качели, игры, хороводы, которые с перерывами продолжались до Покрова (1 октября).
Качели — одно из любимых народных развлечений — когда-то входили в аграрную магию. Как писала В. К. Соколова, "подъем вверх, подбрасывание чего-либо, подпрыгивание и пр. — древнейшие магические действия, встречающиеся у разных народов. Их назначение было стимулировать рост растительности, в первую очередь посевов, помочь им подняться". У русских во время весенних праздников подобные обряды неоднократно повторялись. Так, чтобы получить хороший урожай ржи и льна, на зазеленевших полях устраивались обрядовые трапезы, а в конце считалось полезным подбросить вверх ложки или окрашенные в желтый цвет яйца. Особенно такие действия были приурочены ко дню Вознесения Господня (на 40-й день после Пасхи).
Хоровод — древнее синкретическое действо, соединяющее песню, танец, игру. Хороводы включали различные комбинации движущихся фигур, однако чаще всего движение совершалось по солнечному кругу. Это связано с тем, что некогда хороводы посвящались культу гор и холмов, культу солнца. Первоначаль-
это были весенние обряды в честь солнца (Хорса) и сопровождались зажиганием огней.
Хороводы связаны со многими календарными праздниками. В. И. Даль перечислил следующие хороводы (по календарю): радуницкие, троицкие, всесвятские, петровские, пятницкие, Никольские, ивановские, илъинские, успенские, семенинские, капустин-ские, покровские.
Хороводные песни по их роли в хороводе разделяют на наборные (с них начинали), проходочные и разборные (ими заканчивали). Каждая песня представляла собой самостоятельную игру, законченное художественное произведение. Связь с древними заклинательными обрядами обусловила тематическую направленность хороводных песен: в них представлены мотивы аграрного (или промыслового) характера и любовно-брачные. Нередко они объединялись ("Цы просо сеяли, сеяли...", "Хмель мой, хмелюшко...", "Заинька, по сенечкам Гуляй-таки, гуляй...").
Постепенно хороводы утратили свой магический характер, их поэзия расширилась за счет песен лирических, они стали восприниматься только как развлечение.
В конце весны — начале лета, на седьмой послепасхальной неделе, праздновались зеленые святки (троицко-семицкие обряды). "Зелеными" они названы потому, что это был праздник растительной природы, "троицкими" — так как совпадали с церковным праздником во имя Троицы, а "семицкими" — потому что важным днем обрядовых действий был семик — четверг, да и вся неделя иногда называлась семицкой.
Дворы и избы снаружи и внутри украшали ветвями березы, пол посыпали травой, молодые срубленные деревца ставили около изб. Культ расцветающей, входящей в силу растительности соединялся с ярко выраженными женскими обрядами (участия мужчин в них не допускалось). Эти обряды восходили к важнейшей инициации языческих славян — принятию в род повзрослевших девушек как новых его матерей.
В семик завивали березку. Девушки с песнями шли в лес (иногда в сопровождении пожилой женщины — распорядительницы обряда). Выбирали две молодые березки и связывали их верхушки, пригибая к земле. Березки украшали лентами, из веток заплетали венки, приплетали ветки к траве. В других местах украшали одну березку (иногда под березку сажали соломенную куклу — Марену). Пели песни, водили хороводы, ели принесенную с собой еду (обязательной была яичница).
При завивании березки девушки кумились — целовались Через березовые ветви-и обменивались кольцами или платками. Друг
друга они называли кумой. Этот обряд, не связанный с христианскими представлениями о кумовстве, А. Н. Веселовский объяснял как обычай посестринства (в древности все девушки одного рода действительно были сестрами). Березку они также как бы принимали в свой родственный круг, пели о ней ритуальные и величальные песни:
Покумимся, кума, покумимся
Мы семицкою березкой покумимся.
Ой Дид Ладо! Честному Семику.
Ой Дид Ладо! Березке моей.
На Троицын день ходили в лес развивать березку и раскумля-лисъ. Надев венки, девушки гуляли в них, а потом бросали в реку и загадывали свою судьбу: если венок поплывет по реке — девушка выйдет замуж; если его прибьет к берегу — останется еще на год в родительском доме; утонувший венок предвещал смерть. Об этом пели ритуальную песню:
Красны девицы
Веночки завили,
Люшечки-люли,
Веночки завили. ...
В речку бросали,
Судьбу загадали...
Быстра речка
Судьбу отгадала...
Коим девушкам
Замуж идти...,
Коим девушкам
Век вековать...,
А коим несчастным
Во сырой земле лежать.
Была и такая разновидность обряда: украшали (а иногда наряжали в женскую одежду) срубленную березку. До Троицына дня ее носили по деревне с песнями, величали, "угощали" ее в избах. В воскресенье несли к реке, разряжали и бросали в воду под причитания. Этот обряд сохранил отголоски очень архаичных человеческих жертвоприношений, березка стала заместительной жертвой. Позже бросание ее в реку рассматривалось как обряд вызывания дождя.
Обрядовым синонимом березки могла быть кукушка. В некоторых южных губерниях «е делали из травы "кукушкины слезки": одевали в маленькую рубаху, сарафан и платок (иногда — в костюм невесты) — и шли в лес. Здесь девушки кумились между собой и с кукушкой, затем клали ее в гробик и зарывали. На Троицын день кукушку откапывали и сажали на ветки. Этот вариант обряда отчетливо доносит идею умирания и последующего воскрешения, т. е. инициации. Когда-то, по представлениям древних, инициируемые девушки "умирали" — "рождались" женщины.
Троицкую неделю иногда называли Русальной, так как в это время, по народным поверьям, в воде и на деревьях появлялись русалки — обычно девушки, умершие до брака. Русальная неделя могла не совпадать с Троицкой.
Принадлежа к миру мертвых, русалки воспринимались как опасные духи, которые преследуют людей и даже могут их погубить. У женщин и девушек русалки якобы просили одежду, поэтому для них оставляли на деревьях сорочки. Пребывание русалок в ржаном или конопляном поле содействовало цветению и урожаю. В последний день Русальной недели русалки покидали землю и возвращались на тот свет, поэтому в южнорусских областях совершался обряд проводов русалки. Русалку могла изображать живая девушка, однако чаще это было соломенное чучело, которое с песнями и плясками несли в поле, там сжигали, у костра плясали и прыгали через огонь.
Сохранился и такой тип обряда: двое рядились лошадью, которую также называли русалкой. Русалку-коня под уздцы вели в поле, а вслед за ней молодежь водила хороводы с прощальными песнями. Это называлось проводить весну.
1.3. Летние обрядыПрсле Троицы в обрядах принимали участие как девушки, так и парни, а также все жители деревни или села. Летний период — пора тяжелого земледельческого труда, поэтому праздники были короткие.
День Рождества Иоанна Крестителя, или Иванов день (24 \\ июня, период летнего солнцеворота) широко отмечался у боль- ff шинства европейских народов. У славян Иван Купала был связан с летним плодородием природы. Слово "купала" не имеет отчетливой этимологии. По мнению Н. Н. Велецкой, оно "могло быть очень емким и соединять в себе несколько значений:костер, котел; водоем; ритуальное общественное собрание на ритуальном месте".
В купальскую ночь люди очищались огнем и водой: прыгали через костры, купались в реке. Водили хороводы и пели купальские песни, для которых характерны любовные мотивы: буйство и красота летней природы художественно соотносились с миром чувств и переживаний молодежи. Устраивали игрища между селами с пережитками сексуальной свободы, что было связано с древней экзогамией — запретом брачных отношений внутри одного рода (от греч. ехо — "снаружи, вне" + gamos — "брак").
Повсеместно существовали поверья о целебной силе цветов и трав, об их волшебных свойствах. Знахари, колдуны, ворожеи да и простые люди ходили собирать травы, поэтому Ивана Ку-палу в народе также называли Иван-травник. Верили, что в ночь накануне Ивана Купалы цветы между собой разговаривают, а также что каждый цветок по-своему горит. В полночь на одну минуту расцветал огненный цветок папоротника — кто его найдет, тот может стать невидимым или, по другой версии, выкопает на этом месте клад. Пучок купальских трав девушки клали под подушку и загадывали сон о своем суженом-ряженом. Как и на Троицу, в купальскую ночь они гадали на венках, бросая их в реку (иногда в венки вставляли горящие свечки).
Считалось, что в эту ночь нечистая сила особенно опасна, поэтому в купальском костре совершалось символическое уничтожение ведьм: сжигали символизирующие их ритуальные предметы (чучело, конский череп и др.). Были различные приемы распознания "ведьм" среди односельчан.
У русских купальские обряды были менее развиты, чем у украинцев и белорусов. В центральных русских губерниях сохранились многочисленные сведения о Ярилином дне. Ярйло — бог солнца, чувственной любви, податель жизни и плодородия (слова с корнем 'jar' означают "светлый, знойный, страстный").
В Воронеже во второй половине XVIII в. были известны народные игрища, называвшиеся Ярило: ряженый мужчина, обвешанный цветами, лентами и колокольчиками, плясал на площади и донимал женщин непристойными шутками, а те, в свою очередь, не отставали от ряженого, потешаясь над ним. В первой половине XIX в. в Костроме хоронили чучело Ярилы с ярко выраженными мужскими атрибутами. В конце XIX в. в Зарайском уезде Рязанской губернии сходились на ночное гуляние нахолме Ярилина плешь. Присутствовали элементы купальского игрища: костры, "разнузданный" характер игрового поведения. На вопрос собирателя, кто был Ярило, ответили: "Он любовь очень одобрял".
Ярилин день по времени совпадал с праздником Ивана Купалы и отмечался там, где Купалу не праздновали. В. К. Соколова писала: "Можно почти с полной уверенностью поставить знак равенства между Купалой и Ярилой. Купала — название более позднее, появившееся у восточных славян, когда праздник, как и у других христианских народов, был приурочен ко дню Иоанна Крестителя. Там же, где праздник этот не привился (вероятно, потому, что он приходился на пост), сохранилось местами древнее название Ярилин день. Справлялся он перед постом. Это был праздник летнего солнца и созревания плодов...".
После Ивана Купалы, перед Петровым днем, совершались похороны Костромы. Кострома — чаще всего чучело из соломы и рогож, одетое в женское платье (эту роль могла также исполнять одна из участниц обряда). Кострому украшали, клали в корыто и, имитируя похороны, несли к реке. Одни провожающие плакали и причитали, другие с грубыми остротами продолжали свое дело. У реки чучело раздевали и бросали в воду. При этом пели песни, посвященные Костроме. Затем пили и веселились.
Слово "Кострома" происходит от "костра, кострика" — мохнатая верхушка трав и колосьев, созревающие семена. По-видимому, обряд должен был помочь созреванию урожая.
Летние празднества, молодежные гулянья и увеселенья заканчивались на Петров день (29 июня). Его обряды и поверья были связаны с солнцем. Верили в необычное горение солнца. Говорили, что солнце "играет", т.е. разделяется на многочисленные разноцветные круги (подобные поверья были приурочены также к Пасхе). В петровскую ночь никто не спал: караулили солнце. Толпа разряженной молодежи шумела, кричала, стучала косами, заслонками, палками, бубенцами, плясала и пела под гармошку и уносила у хозяев все, что плохо лежит (сохи, бороны, сани). Это сваливалось в кучи где-нибудь за деревней. На рассвете ждали солнце.
Петров день открывал покос (С Петрова дня красное лето, зеленый покос).
Исследователи предполагают, что летние праздники (Иван Купала, Ярилин день, похороны Костромы и Петров день) восходят к общему источнику — великому языческому празднику апогея лета и подготовки к сбору урожая. Возможно, у древних славян это был один праздник в честь Ярилы и длился от Иванова до Петрова дня.
1.4. Осенние обрядыКруг земледельческих праздников замыкали жатвенные обряды и песни. Их содержание не было связано с любовно-брачными отношениями, они носили хозяйственный характер. Важно было сохранить готодородящую силу хлебного поля и восстановить потраченное здоровье жней.
Воздавали почести первому и последнему снопу. Первый сноп называли именинным, с песнями несли на гумно (с него начинали молотьбу, а зерна сохраняли до нового посева). В конце жатвы последний сноп также торжественно приносили в избу, где он стоял до Покрова или Рождества. Затем его скармливали скотине: считали, что он обладает целебными свойствами.
В жатвенных песнях всегда величались женщины, так как урожай собирали серпами и этот труд был женским. Образы жней идеализировались. Они изображались в единстве с окружающей природой: месяцем, солнцем, ветром, зарей и, конечно же, нивой. Звучал мотив заклинания урожая:
В поле копами <копнами>,
На гумне стогами!..
В клети закромами!..
В печи пирогами!
Почти повсеместно оставляли недожатым последний пучок колосьев — на бородку мифическому образу (козлу, полевику, хозяину, Волосу, Егорию, Богу, Христу, Илье-пророку, Николе и др.). Колосья завивали различными способами. Например, связывали пучок сверху и снизу, колосья пригибали, расправляли по кругу согнутые стебли. Затем бороду украшали лентами и цветами, а в середину клали кусочек хлеба с солью, лили мед. В основе этого обряда лежали представления о духе нивы — козлооб-разном хозяине поля, скрывающемся в последних несжатых колосьях. Как и у других народов, козел — олицетворение плодородия, его старались задобрить, чтобы не оскудела сила земли. При этом пели песню, в которой иронически величали козла ("'Ходил козел по меже... ").
Во многих местностях женщины, окончив жатву, катались по жнивью, приговаривая: "Нивка, нивка, отдай мою силку, я тебя жала, силу свою теряла". Магическое прикосновение к земле должно было "отдать силушку". Окончание жатвы отмечалось сытным обедом с отжиночным пирогом. В деревнях устраивали складчины, братчины, варили пиво.
Осенью были забавные обычаи изгнания насекомых. Например, в Московской губернии устраивали похороны мух — делали гробики из моркови, свеклы, репы, клали в них мух и закапывали. В Костромской губернии мух выгоняли из избы последним снопом, а потом ставили его к иконам.
С Покрова в деревнях начинались свадьбы и девушки говорили: "Покров, Покров, покрой землю снежком, а меня женишком!"
2. СЕМЕЙНЫЕ ОБРЯДЫ И ИХ ПОЭЗИЯКалендарные и семейные обряды возникли на общей основе, они генетически связаны. Однако между ними существовало большое отличие. Героями календарной поэзии были обожествленные силы природы, герой семейных обрядов — реальный человек. Обряды сопутствовали многим событиям его жизни, среди которых важнейшими были рождение, вступление в брак и смерть. Наиболее развитым в художественном отношении был народный свадебный обряд, поэтому ниже он будет рассмотрен подробно.
Родильные обряды и обряды первого года жизни (периода младенчества) были наполнены ритуальными действиями магического характера: первое купание новорожденного, крещение, первое укладывание в колыбель, обряд угощения родственников и соседей ("бабина каша"), обычай одаривания матери новорожденного и бабки-повитухи, обряд первого подпоясывания, первого пострижения и др. Действия имели две направленности: оберегание новорожденного и его матери и обеспечение ему благополучной и долгой жизни. Следы ритуальных песен-пожеланий сохранились в колыбельных песнях; в бытовой практике остались следы заговоров, например: "Как с гуся вода, так с тебя хворь и боль" (при купании). Христианское таинство крещения значительно потеснило древние родильные обряды.
Религиозное мировосприятие было также основой обряда похоронного. Вместе с тем православный похоронный ритуал воспринял и впитал в себя многие обряды и поверья, восходящие к язычеству. Смерть — это переход в инобытие, в древности осмыслявшийся как инициация. Похоронный обряд пронизывает одна идея — убеждение в продолжении существования умерше-го. С одной стороны, покойного необходимо было умилостивить, облегчить ему путь в мир иной; с другой — требовалось обезопасить живых от возможных вредных действий покойного. На эти две цели была направлена самая разнообразная магия: обмывание умершего, одевание в новую одежду и обувь, вынос ногами вперед, осыпание зерном лавки, на которой лежал покойник, мытье избы после выноса тела, бросание в могилу денег ("Чтобы душа имела чем заплатить за перевоз ее на тот свет "), раздавание на похоронах милостыни, поминки (в день похорон — хоронили на третий день после смерти; на девятый, сороковой день, в годовщину). Поминки постепенно переходили в календарные поминальные обряды.
Похороны — это утрата близкого человека. Чувство горя выражали специальные поэтические произведения — причитания. Их начинали исполнять с наступления смерти, исполняли в течение всего похоронного обряда, а затем — на поминках. Кроме похоронных, известны причитания свадебные и рекрутские, вызванные предстоящей долгой, а возможно и вечной, разлукой. Провожая дочь в чужу дальнюю сторонушку или сына на службу государеву, мать оплакивала свое детище. Причитали и другие родственницы, причитала невеста. Несмотря на неоднократные церковные запреты оплакивать покойников, причитания дожили до наших дней. Их записи, сделанные в XIX и XX вв., зафиксировали богатый пласт народной поэзии, поэтому причитания будут рассмотрены специально.
2.1. Свадебный обряд 2.1.1. Исторический очеркРусская свадьба сохранила следы ранних исторических периодов с их брачными отношениями. Наиболее архаичны отзвуки домоногамных (групповых) форм брака, восходящие к матриархату. По своему исконному смыслу обряд является женской инициацией, посвящением девушки-невесты в группу матерей. Древний коллективный характер таких посвящений отражен в де-вйшнике.
В брачных обычаях периода матриархата инициатива принадлежала женщине, нормальным явлением было самопросватыва-ние девушек. В патриархальном обществе все изменилось. Основная свадебная игра развертывалась вокруг похищения невесты (ее прятали от жениха, преграждали дорогу женихову поезду, разыгрывали сцены доступа жениха во двор, в горницу — и проч.). Подчеркивалось активное начало со стороны жениха и ритуаль-ритуальное "нежелание" невесты выходить замуж. В доме невесты пели песни, в которых приезд жениха изображался как ветер, буря, сам же он назывался разорителем и погубителем. Все это следы брака-умыкания, то есть такого, в котором невесту похищали (сначала насильственно, а позже по взаимному уговору).
Следующая форма брака — "купля-продажа", существовавшая, по-видимому, у полян. Жених должен был платить за невесту вено, аналогичное известному у мусульман калыму. В русской свадебной игре разыгрывались сценки выкупа места рядом с невестой, ее косы (или ее самой, что было равнозначно), приданого. Выкуп был небольшой, почти символический: подарками, угощением, мелкими деньгами. Иногда следовало отгадать загадки ("Кто краснее солнышка, кто светлее светла месяца?"}. Один из предсвадебных ритуалов назывался рукобитье: сваты и отец невесты "били по рукам", как бы заключая торговую сделку ("Увас товар, у нас купец"). Впоследствии вено было заменено приданым.
У девушки среднего состояния в приданое входило до 10 и более рубах, до 10 будничных сарафанов (холщевых и ситцевых), 10 кусков белого холста (в куске 22 аршина), 7 кусков цветного холста (пестряди), постель, до 50 полотенец (на подарки), скатерть, полог для перевозки зерна, мешок для муки и т. д. Приданое начинали собирать от рождения. Говорилось: "Дочку в колыбельку — приданое в коробейку". Его складывали в короб, скрыню, сундук. Невеста с хорошим приданым называлась приданница, с плохим — бесприданница. Вместе с тем главную ценность составляла сама девушка, ее личные качества. Пословица поучала: "Бери бесприданну, но таланну" (талан — счастливая судьба человека).
В феодальную эпоху в патриархальной семье сложился брак по воле старших, который до реформ Петра I сохранялся во всех слоях русского общества. Позже он оставался только в крестьянской среде. Брак по воле старших отразил представление народа о семейном быте феодальной эпохи: стабильном, с оберегаемыми традициями.
А. С. Пушкин в "Путешествии из Москвы в Петербург" писал: "Вообще несчастие жизни семейственной есть отличительная черта во нравах русского народа. Шлюсь на русские песни: обыкновенное их содержание — или жалобы красавицы, выданной замуж насильно, или упреки молодого мужа постылой жене. Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный. Спрашивали однажды у старой крестьянки, по страсти ли вышла она замуж? "По страсти, — отвечала старуха, — я было заупря-
милась, да староста грозился меня высечь". — Таковы страсти обыкно-венны. Неволя браков давнее зло".
Этнологи полагают, что брачный возраст исторически менялся, поднявшись с 11—12 до 16-17 лет. Связанные с браком по воле старших правила поведения народ закрепил в пословице: "Клавке лицом, по заду дубцом — вот тебе и под венцом!" Утверждалось также: "С кем венчаться, с тем и кончаться "; "Повенчает поп, а развенчает гроб".
Патриархальный брак по воле старших включал в себя как обязательный элемент церковный обряд венчания и начал подчиняться церковным ограничениям. Они распространялись на время для венчания и на степень родства между женихом и невестой.
Венчание не совершается по вторникам и четвергам (накануне среды и пятницы), ибо предстоящая ночь — постная. По этой же причине не совершается венчание и в субботу: ночь с субботы на воскресенье посвящена Богу. Церковное таинство брака не совершается в великопостный период, начиная с субботы мясопустной недели, в течение сырной седмицы (Масленичной недели), самого Великого поста и последующей Пасхальной недели. Венчание также не совершается: в Петровский пост (с 12 по 29 июня), в Успенский пост (с 31 июля по 15 августа), в Рождественский пост и на Святках (с 12 ноября по 7 января). Кроме того, венчание не совершается накануне 12 важнейших церковных праздников (так называемых двунадесятых): Рождества, Крещения, Сретения, Благовещения, Входа Господня в Иерусалим, Вознесения, Троицы, Преображения, Успения Богородицы, Рождества Богородицы, Воздвижения Креста и Введения во храм Богородицы. Не венчали накануне храмовых праздников и в день (а также накануне) Усекновения главы Иоанна Предтечи (29 августа).
В кровном родстве по прямым линиям (восходящей и нисходящей) брак запрещается во всех степенях. В родстве по боковым линиям православный брак запрещен до 4-й степени включительно (в отличие от католицизма, допускающего браки между двоюродными братьями и сестрами).
Обычно свадьбы играли осенью: от Покрова (1 октября) до Филиппова заговенья (14 ноября); или зимой: после Крещения и до масленицы. На протяжении всей свадьбы совершались христианские моления, благословения иконой или крестом, зажигание свечей и т. д.
С ростом городов, расслоением деревни и разрушением патриархальной семьи брак по воле старших постепенно стал угасать. Обнищавшие крестьяне, не имея средств сыграть свадьбу, находили выход в так называемых свадьбах- самокрутках (их другое название — убегом). Молодые венчались тайно, а потом выпрашивали прощения (иногда это было имитацией, так как родители заранее обо всем знали). Празднования при этом не устраивалось.
Городской свадебный ритуал формировался на основе традиций сельского окружения того или иного города. Однако он был переориентирован на городские формы, городскую моду (свадебный каравай стали заменять тортом, пляски — танцами, повысилось значение инструментальных ансамблей, исполнялись городские песни). В условиях города более важной сделалась роль профессиональных свах. (Выразительный образ московской свахи А. Н. Островский запечатлел в комедии "Правда — хорошо, а счастье — лучше").
В XX в. процессы разрушения традиционной крестьянской свадьбы ускорились. Для 20—30-х гг. было характерно изживание церковного венчания, в официальный обряд превратилась канцелярская регистрация бракосочетания. Вместе с этим очень упростилась схема обряда и почти выветрилась его поэзия.
В поэзии современной деревенской свадьбы основную роль стали играть частушки, в которых появился новый, нетрадиционный образ девушки-невесты: бойкой, жизнерадостной, острой на язык.
2.1.2. Общая характеристика традиционного свадебного обрядаТрадиционный свадебный обряд — не только семейный праздник, но и сакральное явление с его религиозно-магической стороной, и юридически-бытовой акт.
Обязательными участниками свадьбы, кроме невесты, жениха и их родителей, были родственники с обеих сторон. Они осуществляли коллективную юридическую санкцию двух событий: перехода жениха и невесты на положение семейных людей и породнения их семей. Родственники обменивались подарками, одаривали молодых и их родителей, пели песни. Народному свадебному ритуалу была свойственна публичность, исполнение многих обрядов, necfeH и плясок на улице, перед избой новобрачных. Непременно устраивалось коллективное застолье — пир на весь мир (красный стол, княжий стол).
Свадьба — сложная драматическая игра, состоявшая из нескольких актов и длившаяся обычно от 3 до 10 дней. Бытует выражение "сыграть свадьбу". И действительно, участники свадьбы имели "роли": князь и княгиня (жених и невеста), сваты, дружка, поезжане, тысяцкий, бояре (большой, средний и малый), вопленицы (на севере), певицы-йгрицы (в центральной и южной России) — и т.д. Роль сватов и свах обычно выполняли крестные отец и мать молодых.
В числе свадебных чинов были: рожники — родственники невесты; дружина, бояре — спутники жениха; боярки, подневестницы — спутницы невесты; подголосницы — поющие девушки; каравайницы — женщины, которые готовят свадебный каравай; стряпуха, куховарка — женщина, готовящая свадебное угощение; коробейники, придании (отвозят приданое); светилки (держат свечи при венчании); вежливей,, опасный, клетник — человек, который мог оградить от колдунов и проч. Всего исследователи отмечают до 411 названий свадебных чинов у восточных славян. Те же, кому не хватало ролей, были зрителями.
Повсеместно была распространена единая композиция свадебного обряда. В нее входили три цикла: предсвадебный (предве-нечный), день свадьбы и послесвадебный. Каждый имел свои внутренние части.
Предвенечный цикл состоял из сватовства — неофициальной части обряда, так как мог быть и отказ. Если сватовство оказывалось удачным, то устраивали оповещение о предстоящей свадьбе, ныне называемое помолвкой. Его народное название — сговор; также: запой (пропой, винопитъе, запойный вечер), смотрины (гляделки), богомолье, рукобитье, заплачки. После сговора к невесте (сговоренке) уже никто не мог посвататься. Жених ездил к ней в гости, привозил недорогие подарки, гостинцы.
Время от сговора до венчания могло длиться от нескольких недель до года. Но в последний вечер (накануне свадебного дня) устраивался девишник — обряд прощания невесты с подругами, родственниками, со своим девичеством. Повсеместно это был наиболее грустный обряд свадебного ритуала.
Кульминационным был день свадьбы, насыщенный многими актами. Это были обряды утра свадебного дня (в доме невесты и в доме жениха); отъезд за невестой и ожидание свадебного поезда (в ее доме); сцены доступа жениха к невесте; благословение; отъезд в церковь; венчание и окручивание (невесте делали женскую прическу и надевали женский головной убор); свадебный (княжий) пир (в доме мужа); постельные обряды.
этап начинался утром с бужения молодых. "Били горшки — честь невестину", рядились в костюмы и маски, подвергали молодую разнообразным "испытаниям": принести воды, приготовить еду, подмести пол и проч.
Спустя несколько дней молодые навещали родителей невесты (это посещение называлось отгбстки, также: отводины, "к теще на блинки"). Нередко такие посещения сливались с календарным празднованием масленицы.
Свадебная поэзия взаимодействовала с обрядовыми действиями и была по отношению к ним вторичной. Необходимо подчеркнуть ее богатство и разнообразие. К. В. Чистов отмечал: "Только свадебных песен, многие из которых можно считать художественными шедеврами, известно несколько тысяч".1 На русской свадьбе исполняли песни (ритуальные, заклинательные, величальные, корильные, лирические), причитания, приговоры, драматические сценки, игры (сопровождавшиеся ряжением). Пели внеобрядовые песни, тематически и эмоционально связанные со свадьбой (веселого характера, любовного содержания). На свадьбе часто присутствовали музыканты, но это не считалось обязательным, поскольку преобладало пение.
Народный свадебный обряд не был застывшим, его общие свойства специфически разрабатывались в разных местностях. Типические отличия позволили выделить три основных географических ареала русской свадьбы: среднерусский, севернорус-ский и южнорусский.
Южнорусская свадьба близка к украинской и, по-видимому, к исконной древнеславянской. Ее отличительный признак — отсутствие свадебных причитаний, общий веселый тон.
По-украински "свадьба" — веалля, по-белорусски — вяйлле (вя-селле) или свадьзба. В исторических документах встречаются такие древние русские термины, обозначавшие свадьбу: веселие и радость.
Основной поэтический жанр южнорусской свадьбы — песни. У русских обряд этого типа локален (донской, кубанский).
Севернорусская свадьба драматична, поэтому ее основной жанр — причитания. Они исполнялись на протяжении всего обряда. Обязательной была баня, которой завершался девишник. Севернорусскую свадьбу играли в Поморье, в Архангельской, Олонецкой, Петербургской, Вятской, Новгородской, Псковской, Пермской губерниях.
Наиболее характерным был свадебный обряд среднерусского типа. Он охватывал огромный географический ареал, централь-ось которого проходила по линии Москва — Рязань — Нижний Новгород. Свадьбу среднерусского типа, кроме названных выше, играли также в Тульской, Тамбовской, Пензенской, Курской, Калужской, Орловской, Симбирской, Самарской и других губерниях. Поэзия среднерусской свадьбы сочетала песни и причитания, но преобладали песни. Они создавали богатую эмоционально-психологическую палитру чувств и переживаний, полюса которой составляли веселая и грустная тональности.
1. ПОСЛОВИЦЫ И ПОГОВОРКИ1.1. Определение пословиц и поговорокОпределение пословиц и поговорок имеет свою историю. Определить их пытались и И. М. Снегирев, и Ф. И. Буслаев. Последний писал: "Пословицы будем мы рассматривать как художественные произведения родного слова, выражающие быт народа, его здравый смысл и нравственные интересы". Н. В. . Гоголь подчеркивал, что пословицы представляют собой резуль- ' тат длительных наблюдений народа, его коллективный опыт. "По- s словица, — писал он, — не есть какое-нибудь вперед поданное мнение или предположение о деле, но уже подведенный итог делу, отстой уже перебродивших и кончившихся событий, окончательное извлечение силы дела из всех сторон его, а не из одной".
В. И. Даль назвал пословицу коротенькой притчей. Он определял ее как "суждение, приговор, поучение, высказанное оби-няком и пущенное в оборот, под чеканом народности. Пословица, — продолжал он, — обиняк, с приложением к делу, понятный и принятый всеми". Но "'Одна речь не пословица: как всякая притча, полная пословица состоит из двух частей: из обиняка, картины, общего суждения, и из приложения, толкования, поучения".Следует отметить, что в "Толковом словаре" В. И. Даль дал другое определение пословицы: "Пословица ж. краткое иэреченье, поученье, более в виде притчи, иносказанья, или в виде житейского приговора; пословица есть особь языка, народной речи, не сочиняется, а рождается сама; это ходячий ум народа; она переходит в поговорку или простой оборот речи <...>" В данном определении не говорится, что пословица — обиняк, здесь сказано, что она — поучение "более в виде притчи, иносказания, или в виде житейского приговора", т. е. речь идет и о том, что пословицы могут иметь и прямой смысл; не говорится также, что полная пословица состоит из двух частей.
В определениях последних десятилетий также не отмечаются двучлен-ность и переносный смысл пословиц. "Пословицей именуется краткое, устойчивое в речевом обиходе, ритмически организованное образное народное изречение, обладающее способностью к многозначному употреблению в речи по принципу аналогии", — говорится в учебном пособии 1971 г. Однако даже беглое ознакомление с пословицами убеждает в том, что не все они обладают "способностью к многозначному употреблению в речи", некоторые из них употребляются лишь в одном смысле (Муж и жена — одна сатана; Корень учения горек, да плод его сладок). Более удачным является определение, данное в учебном пособии 1978 г.: "Пословицы — это краткие, меткие, глубокие по силе мысли народные изречения или суждения о жизненных явлениях, выраженные в художественной форме".В различиях определений пословиц сказалось то, что народные изречения слишком неоднородны по своей образности, композиции, синтаксису, происхождению во времени, среде возникновения и т. д.Поговорка, по определению В. И. Даля, — "окольное выражение, переносная речь, простое иносказание, обиняк, способ выражения — но без притчи, без суждения, заключения, применения; это одна первая половина пословицы. Поговорка заменяет только прямую речь окольною, не договаривает, иногда и не называет вещи, но условно, весьма ясно намекает. Она не говорит "он пьян", а скажет: "У него в глазах двоится, он навеселе, язык лыка не вяжет".В "Толковом словаре" В. И. Даль дал иное определение поговорок. "Поговорка — <...>складная, короткая речь, ходячая в народе, но не составляющая полной пословицы; поученье, в принятых, ходячих выраженьях; условный оборот речи, обычный способ выражаться <...>"В речи поговорка иногда становится пословицей, а пословица — поговоркой. М. А. Рыбникова привела несколько примеров поговорок и пословиц:
Пословицы
И нашим и вашим за копейку спляшем Воду в ступе толочь — вода и будет.
По определению М. А. Рыбниковой, поговорка — это оборот речи, выражение, элемент суждения. Пословица же — законченное суждение, завершенная мысль. Поговорка — цветочек, а пословица — ягодка, — отметил народ.1.2. Возникновение и развитие пословиц и поговорок. Их содержаниеПословицы и поговорки — распространенные и жизнеспособные жанры устного народного творчества. Они имеют самую тесную, непосредственную связь с языком, являясь образными речевыми выражениями, употребляемыми в устной и письменной речи.
Наиболее ранние сведения о создании и употреблении некоторых пословиц и поговорок встречаются в летописях.
Приведем некоторые примеры из "Повести временных лет".
В начале повествования, рассказав об угнетении обрами дулебов и о гибели захватчиков, летописец писал: "И есть поговорка на Руси и доныне: "Погибли как обры" <"Погибоша аки обрт">, — их же нет ни племени, ни потомства". (С. 31).
В год 6370 (862): "Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет". (С. 37).
В год 6453 (945): "Древляне же, услышав, что идет <Игорь> снова, держали совет с князем своим Малом: "Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его". (С. 69).
В год 6479 (971): "Нам некуда уже деться, хотим мы или не хотим — должны сражаться. Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые не принимают позора. Если побежим — позор нам будет". (С. 85).
В год 6488 (980). Князь Владимир вошел в Киев и осадил Ярополка в Родне. "И был там жестокий голод, так что ходит поговорка и до наших дней: 'Беда как в Родне'". (С. 93). (В собрании Даля: Беда, что в Родне).В год 6492 (984). "Пошел Владимир на радимичей. Был у него воевода Волчий Хвост". Волчий Хвост победил радимичей на реке Пи-щане. "Оттого, сказано в летописи, и дразнят русские радимичей, говоря: 'Пищанцы волчьего хвоста бегают'". (С. 99). (В собрании Даля приведен вариант этой пословицы: Радимичи — волчья хвоста бегают, — с пояснением: "Воевода Волчий Хвост побил радимичей").В год 6494 (986). Князь Владимир, выслушав болгар магометанской веры, сказал: "Руси есть веселие пить, не можем без того быть". (С. 99). И не согласился принять ислам.
Несомненно, что к древним относится та часть народных изречений, в которых отразились языческие верования и мифологические представления: Мать-сыра земля — говорить нельзя (вера в таинственные силы "живой" земли); Вещий сон не обманет;
Кукушка кукует: горе вещует; Кричит, как леший; Оборотнем поперек дороги мечется; Будто Дунай побрал.
В некоторых пословицах и поговорках запечатлены нормы крепостного права: Тело государево, душа Божья, спина барская; Муж крепок по жене, а жена крепка по мужу; По муже раба, по рабе холоп (о браках вольных с крепостными). Мужик не тумак — знает, когда Юрьев день живет.
В Юрьев день (осенний, 26 ноября по ст. ст.) крестьянам разрешалось переходить от одного помещика к другому. В 1581 г. царь Иван IV временно запретил переход, а Борис Годунов совсем запретил — крестьяне были закрепощены. Все это нашло отражение в пословице: Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!
В народе возник целый ряд изречений, в которых были запечатлены события освободительной борьбы с внешними захватчиками: Пусто, словно Мамай прошел; Пришли казаки с Дону да погнали ляхов до дому (освобождение Москвы от поляков в 1612 г.); Погиб (пропал), как швед под Полтавой (1709). Особенно много пословиц возникло об Отечественной войне 1812 г.: Летит гусь на святую Русь (о Наполеоне); Пришел Кутузов бить французов; Голодный француз и вороне рад; На француза и вилы — ружье; Пропал (сгинул), как француз в Москве.
В основной массе пословиц и поговорок нашли художественное воплощение все стороны трудовой деятельности и взаимоотношений людей: любовь и дружба, вражда и ненависть, отношение к науке, знаниям, природе; в них всесторонне характеризуются нравственные и моральные качества человека. В пословицах и поговорках нашла отражение любовь русского народа к Родине и готовность отстоять ее от захватчиков: Своя земля и в горсти мила; Человек без Родины — что соловей без песни; С родной земли — умри не сходи (см. в Хрестоматии: "Русь-Родина. Чужбина").В пословицах и поговорках запечатлены храбрость, мужество и героизм русского народа: Русский ни с мечом, ни с калачом не шутит; Смелость города берет; Храброму счастье помогает; Волков бояться, так и в лес не ходить.
В народных изречениях прославляется труд, трудолюбие человека и бичуется лень: Без дела жить — только небо коптить; Без труда нет плода; Труд кормит, а лень портит. (См. в Хрестоматии: "Труд. Благосостояние. Богатство. Бедность", "Изобретательность. Мастерство. Орудия труда", "Хозяйственность. Осмотрительность", "Бесхозяйственность. Плохая, бесполезная работа", "Лень. Безделье. Болтовня".)Вместе с тем в пословичном репертуаре налицо изречения, которые возникли как отклик на подневольный труд: Была бы шея, а хомут найдется; Дело не волк — в лес не убежит; От работы кони дохнут; От трудов праведных не нажить палат каменных.
Возникали пословицы и поговорки, в которых нашло отражение социальное и материальное неравенство (Один с сошкой, а семеро с ложкой; Богатому — как хочется, а бедному — как мажется; Богатый бедного не разумеет), взяточничество судей и чиновников (Всяк подьячий любит калач горячий; Земля любит навоз, лошадь овес, а воевода (вариант: судья) — принос), жадность духовенства (Попу что сноп, что стог — все одно (все мало); Деньга попа купит и Бога обманет).В пословицах и поговорках осуждаются лесть, подхалимство, изуверство, ханжество. (См. в Хрестоматии: "Изуверство. Ханжество".) В них выражается надежда на торжество правды, справедливости: Все минется, одна правда останется; Правда сама себя очистит; Правда свое возьмет.
Даже в условиях материального и социального неравенства трудовой народ не покидало высокое чувство чести: Гол, да не вор; Денег ни гроша, да слава хороша; Беден, да честен.
Пословицы и поговорки возникали среди различных классов и социальных групп населения, у людей различных профессий и родов занятий.
Наиболее многочисленной является группа пословиц и поговорок, возникших в крестьянской среде. Большинство из них непосредственно связано с сельскохозяйственным трудом: Вешний день целый год кормит; Доброе семя — добрый и всход; До поры до времени не сеют семени; Пашню пашут — руками не машут и т. д.
В среде крестьян создавались и употреблялись изречения, в которых отразилась вера в то, что многие явления природы зависят от Бога, что все совершается по предопределению свыше: Бог не. родит — земля не даст. (См. также в Хрестоматии: "Бог. Вера".) Наряду с ними бытовали пословицы и поговорки, в которых была выражена уверенность, что только усердным трудом можно добиться успеха: Бог-то Бог, да сам не будь плох; Вози навоз не ленись, так и Богу не молись и т. д.
Значительное количество пословиц и поговорок возникло в среде ремесленников: Без топора — не плотник, без иглы — не лортной; Ремесло пить-есть не просит, а само кормит; С ремеслом и увечный хлеба добудет; Всяк мастер на выучку берет, да не всяк доучивает — и т. д.
Известная часть пословиц и поговорок возникла среди бурлаков: Нужда научит калачи есть (т. е. погонит на работу в ни-зовья Волги, где едят пшеничный хлеб); Неволя вниз идет, кабала вверх; Тяни лямку, пока не выкопают ямку! Среди золотоискателей: Золото моем, а сами голосом воем. Среди торговцев: На бойком месте торговать сподручно; Не солгать, так и не продать; Без накладу барыш не живет. Пословицы и поговорки создавались среди всех групп населения, занимающихся определенной деятельностью, ведущих свой образ жизни. Некоторые из них переходили в общенациональный репертуар.
В пословицах и поговорках встречаются географические названия. Они могут иметь местный характер. К пословице Хоть за нищего, да в Конищево В. И. Даль сделал следующее пояснение: "Село в двух верстах от Рязани, т. е. отдать девку по соседству". Эта пословица была понятна только жителям Рязанской губ. А вот костромская пословица: Кинешма да Решма кутит да мутит, а Сологда убытки платит (Сологда — село посреди этих городов). Вместе с тем географические названия встречаются в пословицах широкого значения и распространения. Например: Язык до Киева доведет; Питер женится, Москва замуж идет; Славна Астрахань осетрами, Сибирь — соболями; Бей челом на Туле, ищи на Москве! В духе таких пословиц создавались иносказательные изречения — как правило, иронического характера: Из села Помелова, из деревни Вениковой; Обыватель Голодалкиной волости, села Обнищухина.
Пословицы и поговорки возникают не только в результате непосредственных жизненных наблюдений — они вливаются в разговорную речь из народно-поэтических и литературных произведений. Так, изречения Избушка на курьих ножках; Битый небитого везет; Куда конь с копытом, туда и рак с клешней; На тате шапка горит, а тать хвать за нее и др. — перешли в разговорную речь из сказок, басен, анекдотов и т. п.. Кроме того, в устный репертуар русского народа входят и иноязычные пословицы и поговорки. Некоторые из них были заимствованы в результате контактных связей народов, другие — из письменных источников. (См. в Хрестоматии исследований: В. П. Аникин, "Фольклорная типология".)Новые пословицы и поговорки возникают также в результате изменения старых, существовавших ранее, которые наполняются новым содержанием.
Например, пословица Умерла та курица, которая носила татарам золотые яйца превратилась в другую: Умерла та курица, которая
носила барам золотые яйца. В первом случае речь шла о внешних захватчиках, а во втором — о внутренних угнетателях. Еще один пример. Известная старая пословица Один в поле не воин в годы Великой Отечественной войны послужила образцом для пословицы, в которой говорилось о мужестве советских воинов: И один в поле воин, если он советский воин. Тогда же пословица С миру по нитке — нищему рубашка подверглась сатирической переделке, высмеивающей врага: С миру по нитке — Гитлеру веревка.
Многие старые пословицы и поговорки воспринимаются и употребляются как новые, хотя в них не изменилось ни одного слова. Определенная стойкость поэтической формы пословиц, которая наполняется со временем иным содержанием, является их особенностью.
Например: Артель атаманом крепка. Данная пословица употребляется в смысле: коллектив крепок руководителем. В годы советской власти ее применяли к колхозам. В пословице говорится об артели работников (бурлаков, лесорубов и т. п.). Старое значение слова "артель" было переосмыслено, вследствие чего новый смысл приобрела и пословица.
Подобные процессы называются переосмыслением. Переосмысленных пословиц и поговорок встречается довольно много.
Важный источник пополнения пословичного репертуара народа — произведения художественной литературы. Многие изречения писателей стали употребляться в разговорной речи наряду с пословицами и поговорками.
Так, например, из басен И. А. Крылова в устную речь вошли афоризмы: А Васька слушает да ест; А воз и ныне там; А ларчик просто открывался; Демьянова уха; Услужливый дурак опаснее врага; Свинья под дубом и др.
Из комедии А. С. Грибоедова "Горе от ума": Счастливые часов не наблюдают; И дым отечества нам сладок и приятен; Дистанция огромного размера; С корабля на бал; Подписано, так с плеч долой; Как не порадеть родному человечку; Служить бы рад, прислуживаться тошно; А судьи кто? — и др.
Из произведений А. С. Пушкина: В Европу прорубить окно; Привычка свыше, нам дана; Еще одно, последнее сказанье; Любви все возрасты покорны; Мы все глядим в Наполеоны; У разбитого корыта; Не мудрствуя лукаво — и др.Авторские афоризмы и изречения пословичного типа, получившие широкое распространение, принято называть крылатыми словами.
Таким образом, пословицы и поговорки, возникшие как жанр народной поэзии в глубокой древности, живут активной жизнью на протяжении многих веков: одни — без изменений, другие — постепенно изменяясь и переосмысляясь; устаревшие забываются, их место занимают вновь созданные.
1.3. Художественные особенности пословиц и поговорокВ пословицах и поговорках используются очень многие художественно-изобразительные средства и приемы фольклора.
Существуют две основные формы пословиц: иносказание и прямое высказывание. Например: Яблочко от яблони недалеко падает (иносказание); Хоть есть нечего, да жить весело (прямое высказывание).
Нередко образность пословиц создается посредством метафор, метонимий, синекдох. Например: В кармане соловьи свищут (метафора); Сарафан за кафтаном не ходит (метонимия); Один с сошкой, а семеро с ложкой (синекдоха). Особенно важна роль метафоры.
Так, например, в пословицах часто появляются образы животных и птиц как обозначение людей, их взаимоотношений: Спит лиса, а во сне кур щиплет; Пожалел волк кобылу: оставил хвост да гриву; Не велик кулик, а все-таки птица; От вороны павы не жди.
Другой излюбленный прием народных изречений — употребление собственных имен в значении нарицательных.
Имена собственные могут иметь книжное происхождение (По бороде Авраам, а по делам хам; Фома неверующий — из Библии; Молчалины блаженствуют на свете; Тришкин кафтан — из художественной литературы) или приходят из былин, сказок и проч. (Кос, как Соловей-разбойник; Баба Яга — костяная нога). Однако чаще всего пословица обращается к общеупотребительным личным именам для рифмы, аллитераций
ассонансов. Например: Мели, Емеля, твоя неделя; Люди с базара, а Назар на базар; В людях Илья, а дома свинья; Ерема, Ерема, сидел бы ты дома да точил веретена; Тит, иди молотить.Пословицы используют сравнения (Неродная матка — как нетопленая хатка; Чужая душа — что темный лес), олицетворения (Хмель шумит — ум молчит; Авоська веревку вьет); антитезы (Корень учения горек, да плод его сладок; Борода апостольская, а усок дьявольский), гиперболы (Поповское брюхо из семи овчин шито; Колос от колосу — не слыхать и голосу). Весьма часто употребляются устойчивые эпитеты (оценочные или изобразительные): Велика святорусская земля; Матушка Москва белокаменная. Применяются разнообразные формы тавтологии: омонимические (Здоровому все здорово; Играй да не заигрывайся), синонимические (Из огня да в полымя; Из пустого в порожнее).
По композиции пословицы могут быть одночленными, двучленными и многочленными (многосоставными). Особенно много двучленных пословиц, что дало основание В. И. Далю считать двучленность одним из основных признаков этого жанра. Например, в пословице Хлеб да вода — крестьянская еда вторая часть поясняет первую; в пословице Червь точит дерево, печаль крушит сердце использован прием параллелизма. Многие двучленные пословицы построены на сравнении или антитезе. Часто они имеют строгую, симметричную композицию обеих частей.
Приведем также примеры других композиционных форм. Дело мастера боится; Хозяйкою дом стоит (одночленные); Сбил, сколотил — вот колесо, сел да поехал — ах, хорошо! Оглянулся назад — одни спицы лежат (многочленная).
Пословица ритмична. В ее построении нередко участвует рифма, которая может присутствовать во всех композиционных типах. Рифмуются отдельные слова (Без труда нет плода), отдельные части пословицы (В кабак далеко, да ходить легко; в церковь близко, да ходить склизко) или вся она сплошь (На чужой каравай рта не открывай, а пораньше вставай да свой затевай).
Пословицы разнообразны по форме высказывания. Они могут представлять собой косвенную речь (Велика святорусская земля, а везде солнышко), монолог (Из лука — не мы, из пищали — не мы, а попить да поплясать против нас не сыскать), диалог (Тит, поди молотить! — Брюхо болит. — Тит, поди вино пить! — Ох, дай оболокусъ да как-нибудь доволокусь).В пословицах отражается эмоциональное и интонационное богатство разговорной речи. Они советуют, предупреждают, утверждают, констатируют, спрашивают, иронизируют...
Например: Книга книгой, а своим умом двигай (совет); Станешь лениться — будешь с сумой волочиться (предупреждение); Кто зевает, тот воду хлебает (утверждение); Сама себя раба бьет, что не чисто жнет (констатация); Улита едет: когда-то будет? (вопрос); Целовал ястреб курочку до последнего перышка (ирония).Отражая наблюдения народа над жизненными явлениями, пословицы и поговорки умеют выделить как типическое, так и особенное. Нередко на этой почве возникает вариативность известных изречений. К примеру, в пословице Хлеб да вода — крестьянская еда слово крестьянская заменялось другими: мужицкая, солдатская, бурлацкая, шахтерская, здоровая, молодецкая. Пословица Гол, как сокол имеет варианты: как бубен, как сосенка, как перст, как осиновый кол.
Пословицы и поговорки — это энциклопедия народных знаний, а также "моральный кодекс" народа. Закрепляя в афористических жанрах свой богатый и разнообразный жизненный опыт, народ сложил пословицы и о самих пословицах: Добрая пословица не в бровь, а прямо в глаз; Пень — не околица, а глупая речь — не пословица; И на твою честь пословица есть; Пословица несудима.
2. ЗАГАДКИ
2.1. Определение загадок. Их происхождениеЗагадка получила определение со времен Аристотеля, который называл ее хорошо составленной метафорой. В. И. Даль писал, что загадка — это "иносказанье или намеки, окольная речь, обиняк, краткое иносказательное описание предмета, предлагаемое для разгадки". Наиболее точное определение загадки принадлежит В. П. Аникину: "Загадка — это поэтическое замысловатое описание какого-либо предмета или явления, сделанное с целью испытать сообразительность человека, равно как и с целью привить ему поэтический взгляд на действительность".
Загадка состоит из двух частей: загадки (вопроса) и отгадки (ответа), которые между собой связаны. В загадке тем или иным способом "зашифрована" отгадка. Это может быть метафора или другое иносказание — не случайно народ сложил загадку о загадке: Без лица в личине.
Истоки загадок восходят к тайной речи первобытного общества — загадки распространены у всех народов, задержавшихся в своем историческом развитии. Враждебную силу следовало перехитрить, чтобы обеспечить благополучие себе и своему роду. В обрядах инициации посвящаемый испытывался с помощью загадок — без знания тайной речи юноша не мог стать мужчиной. Загадки встречаются в мифологии древних народов (например, в древнегреческих мифах). Русские загадки по происхождению также связаны с условной речью — зашифрованным языком охотников, с обрядами и магическими действиями, направленными на обеспечение урожая и успеха в скотоводстве и земледелии.
Как уже указывалось исследователями, знаменитый русский путешественник XVIII в. С. П. Крашенинников отметил остатки древней тайной речи у русских охотников на соболя. Артель избирала "передовщи-ка", он назначал себе помощников и наказывал им, между прочим, "чтобы по обычаю предков своих ворона, змею и кошку прямыми именами не называли, а называли б верховым, худою и запечен/сою". Дальше Крашенинников писал: "Промышленные сказывают, что в прежние годы гораздо больше вещей странными именами называли, например: церковь — востровсрхою, бабу — шелухою или белоголовкою, девку — просты-гою, коня — долгохвостым, корову — рыкушею, овцу — тонконогою, свинью — низкоглядою, петуха — голоногим и прочее..." Крашенинников отмечал, что все эти слова, кроме замены ворона, змеи и кошки, оставили, то есть не стали употреблять.
У русских отзвуки загадок древнего периода сохранились в былинах, сказках, песнях (например, многие подблюдные песни имеют форму загадок: не описывают судьбу человека, а подменяют ее описанием предмета или действия).С течением времени древняя функция загадок постепенно угасла, но осталась их поэтическая форма. Она оказалась продуктивной. К загадке начали относиться как к способу испытания сообразительности, стали создавать новые загадки о предметах и явлениях. Сложился фольклорный жанр, который не имел никаких иных целей, кроме художественных и развлекательных.
Д. Н. Садовников в предисловии к своему собранию загадок указал на основное различие пословиц и загадок. "В первых, — писал он, — отразились взгляды народа на природу и окружающую обстановку, в последних — вся житейская мудрость и нравственная личность простолюдина. В загадке, более древней по форме и происхождению, открылся полный простор для творческой фантазии народа; в пословице — для его здравого смысла и критики"
.
Загадки содействовали активизации познания окружающего мира, формировали навыки логического мышления, развивали наблюдательность. Они были средством развлечения и незаметно воспитывали. На протяжении всей истории загадок сохранялась их обучающая функция.
2.2. Тематика загадокТематика загадок, а также их репертуар тесно связаны с бытом и трудом народа. Загадки обращаются как к видовым, так и к родовым понятиям.
Д. Н. Садовников в своем собрании разместил загадки по группам, среди которых "Жилище", "Тепло и свет", "Домашнее хозяйство", "Двор, огород и сад", "Домашние животные", "Земледельческие работы", "Лес", "Мир животных", "Люди и строение их тела", "Земля и небо", "Понятия о времени, жизни, смерти и пр.", "Грамота и книжная мудрость". Каждая группа наполняется конкретным, преимущественно предметным содержанием, полно и красочно раскрывая быт и труд русского человека.
Возьмем, к примеру, загадки о жилище. К ним в качестве эпиграфаСадовников предпослал пословицу: Не бравшись за топор, избы не срубишь. Развивая эту мысль, он поместил вначале загадки об орудиях труда, с помощью которых строится изба. Это топор, клин, долото, пила, коловорот, алмаз. Далее идут загадки об избе, а затем об ее самыхразнообразных частях и деталях, вплоть до мельчайших: пол и потолок, матица, окна, оконные рамы, волоковое окно, подъемное окно, оконное стекло, ставни, дверь, скоба, дверные косяки, пята у двери, замок, угол, бревна, мох, щель в бревне, сучок, крыша, труба на крыше... Все вместе эти загадки говорят об устройстве избы, в которой все разумно, целесообразно и гармонично.
Изменялись условия жизни, строение жилища, орудия труда и т. д. — изменялись и загадки. Из памяти уходили произведения, в которых требовалось отгадать предметы редко встречающиеся или совсем забытые. Например: Белое ест, а черное роняет (лучина); И зимой и летом на одном полозу ездит (волоковое окно); Серое сукно тянется в окно (дым курной избы).
Жители городов, которые не знают земледельческого труда, не могут отгадать да и не загадывают большинства загадок, опубликованных Д. Н. Садовниковым в разделе "Земледельческие работы" (о сохе, бороне, косе, вилах, цепах и проч., о процессах крестьянского труда — таких, как пахота, боронование, жатва, молотьба, трепанье льна).
С появлением новой техники возникали и новые загадки. Например, из записей 1930-х гг.: Закручу, зажурчу, под небеса улечу (самолет); До чего народ доходит: самовар по рельсам ходит (паровоз); Висит груша, нельзя скушать (электрическая лампочка).А вот загадки, возникшие в годы Великой Отечественной войны: Ползет черепаха — стальная рубаха, враг в овраг, черепаха — куда враг (танк); Не птица, а летит, без головы, а трещит. Если капнет — на земле ахнет (бомбардировщик); На пушку не похожа, а палит — дай Боже (гвардейский миномет "катюша").
2.3. Художественные особенности загадокЗагадка — это своеобразный диалог: один загадывает, другой отгадывает. Многие загадки в первой части не содержат прямого вопроса: в них дается замысловатое описание предмета, по которому надо отгадать, о чем идет речь. При этом первая часть обязательно предполагает ответ. Например: Без рук, без ног, а ворота открывает (ветер).
Иногда загадки построены в виде прямого вопроса: Что видно только ночью? (звезды); Что за тварь людей питает, в церкви освещает? (пчела).
В большинстве загадок описание признаков предмета, который надо отгадать, дано от третьего лица. Нередки загадки, в которых описание дано от первого лица — отгадываемого предмета. Например:
Меня бьют, колотят, ворочают, режут — Я все терплю и всем добром плачу (земля).
Встречаются загадки, построенные на диалоге:
— Это черная?
— Нет, красная.
— А почему белая?
— Потому, что зеленая (красная смородина).
Нередки загадки, в которых отгадываемый предмет описан путем отрицания:
Кругла, а не месяц, Желта, а не масло, С хвостиком, а не мышь (репа).
Встречаются загадки, в которых описание изложено в услов-, ной форме:
Кабы я встала —
До неба достала,
Кабы руки да ноги —
Я бы вора связала.
Кабы рот да глаза —
Я бы все рассказала (дорога).

В загадках использованы разнообразные средства и приемы художественной выразительности. Среди них прежде всего следует назвать метафору.
М. А. Рыбникова отметила, что в загадках метафора черпает свой материал из круга хозяйственных впечатлений. Руки — овечки, куде-ля — стог:
Пять овечек стог подъедают,
Пять овечек прочь отбегают.
Игла — свинка, золотая щетинка, соха — корова, все поле рогами перепорола. Среди метафорических образов животных преобладают домашние, а среди них — корова, бык и конь (кобыла, жеребец). Они используются очень многообразно, во всех «слагаемых»: рога, хвост, грива, копыта, молоко, ржание, рев, бег и т. д. Дикие животные — медведь, волк, лиса, заяц — обслуживают незначительное число загадок. Обильны птичьи метафоры, и в них также чаще всего встречаются домашние птицы: курица, петух, гусь. Тетерев, галка, орел, сокол фигурируют значительно реже.
Метонимии в загадках встречаются реже метафор. Загадка называет материал, из которого сделан предмет:
Стоит дерево, (стол)
На дереве конопля, (скатерть)
На конопле глина, (горшок)
На глине капуста, (щи)
А в капусте свинья, (свинина)
Используются в загадках, хотя и не очень часто, разнообразные сравнения:
Бел как снег,
В чести у всех (сахар).
В некоторых загадках для сравнения использованы образы Священного писания и старославянская лексика:
Взят от земли, яко же Адам;
Ввержен в пещь огненную, яко три отрока;
Взят от пещи и возложен на колесницу, яко Илия;
Везен бысть на торжище, яко же Иосиф;
Ставлен на лобное место и биен по главе, яко же Иисус;
Возопи велиим гласом, и на глас его приде некая жена,
яко же Мария Магдалина,
И, купивши его за медницу, принесе домой;
Но расплакался по своей матери, умре,
И доныне его кости лежат не погребены (горшок,).
Встречаются в загадках и антитезы. Например:
Матушкой-весной в платьице цветном.
Матушкой-зимой в саване одном (поле).
Некоторые загадки построены путем изменения названия отгадки, при этом начальные звуки сохраняются, а конец слова сильно изменен:
Стоит пендра.
На пендре лежит дендраИ говорит кондре:
"Не лазай на пендру.
Там не одна кандра —
И ундра есть" (печь, дед, кот, каша и утка).
Из приведенных примеров видно, что загадки часто рифмованы. В двустрочных загадках строки могут рифмоваться. В многострочных рифмовка разнообразна. Смежная рифма:
Вырос в поле дом.
Полон дом зерном.
Стены позолочены.
Ставни заколочены;
Ходит дом ходуном
На столбе золотом (рожь).
Иногда первая строка рифмой не связана, другие зарифмованы:
Маленький, горбатенький.
Все поле обежал,
Домой прибежал —
Целый год пролежал (серп).
Часто в загадках встречаются эпитеты, аллитерации и звукоподражания (см., например, в Хрестоматии варианты загадки о бруске для заточки косы).
Каждая загадка — это отдельное художественное произведение со своими поэтическими особенностями.
2.4. Загадки в свадебном обряде и в разных жанрах фольклораЗагадки вошли в состав произведений многих жанров устного народного творчества. В них загадки могут представлять собой след древнего синкретизма либо отражать более позднее
явление фольклорного синтеза. Только специальное исследова-'ние каждого факта позволит определить характер вкрапления загадки в текст произведения.
Собиратели отметили использование загадок в народном свадебном обряде. В обряде, записанном братьями Б. М. и Ю. М. Соколовыми в 1908 г. в Белозерском крае Новгородской губ., жених с дружками выкупает места, занятые девушками. Выкуп произойдет только тогда, когда сваребьяны (сваръба — свадьба) отгадают загадки. При этом загадки загадывает особый загадчик, который сидит за столом с девицами рядом с невестой. За каждую неотгаданную загадку платили деньги. Особенность загадок, записанных Соколовыми, состоит в том, что отгадывающий иногда не называет отгадку словом, а подает (выставляет) ее.
Вот несколько примеров: «"Подайте монаха в белой рубахе". Дружка подает вина в бутылке. <...> "Подай мне золотой костыль, штобы нашей невесте, молодой княгыне, было на што уперетсы". Тогда дружка выставляет жениха: "Вот костыль золотой". <...> "Подайте мне старово, горбатово, на рожу страшново, во хмелю дурново". Дружка дает бутылку водки. "Давайте нашей княгыне, состройте цетырефугольнюю горницу с серебряной крышой". Дружка подает рубль бумажкой и кладет на блюдо, & наверх кладет серебряную монету. <...> Если таким образом все загадки будут отгаданы, загадчик с девками выходит из-за стола и уступает место жениху с сваребьянами. Невеста же остается сидеть. С ней рядом садится жених».
Давно отмечена значительная и многообразная роль загадки в сказках. В некоторых сюжетах главному герою прямо или косвенно задают загадку, которую он должен отгадать ("Пойди туда, не знаю куда" — СУС 465 А; Девушка на службе у ведьмы — СУ С 428; Беззаботный (беспечальный) монастырь — СУС 922 и мн. др.). В анекдотических сказках загадка может предстать в форме комического словотворчества.
В собрании А. Н. Афанасьева "Народные русские сказки" напечатаны три сказки, которые составитель озаглавил "Солдатская загадка" (СУС 1544А*). Две из них почти целиком состоят из загадок. В тексте под№ 392 к старушке зашли на отдых солдаты. Хозяйка потчует их хлебом и квасом, хотя в печи был вареный петух — в горшке, под сковородой. Солдаты это дело смекнули... Когда старушка вышла на двор, солдаты вытащили из горшка петуха, а на его место положили ошметок — изношенный старый лапоть. Вернувшись в избу, старуха загадывает солдатам загадку. Происходит своеобразный диалог: "...скажите-ка мне: ныне в 'Пенском, Черепенском, под Сковородным, здравствует ли Курухан Куруханович?" — "Нет, бабушка!" — "А кто же, детоньки, вместо его?" — "Да Липан Липанович". — "А где же Курухан Куруханович?" — "Да в Сумин город переведен, бабушка". В загадках старухи и солдат названия предметов изменены так, что измененное слово начинается звуком или звуками отгадываемого предмета: в Пенском — в печи; Черепенском — горшке (черепок); под Сковородным — под сковородкой; Курухан — петух (кур); Липан.— лапоть из липового лыка; Сумин город — сумка. Аналогичным образом построены загадки старухи и солдат в тексте № 393. Здесь в загадке старухи фигурируют: Курлинский-Мурлинский (журавль), Небесинск (небо), Печинск (печь), село Гор-шенское (горшок). В загадке солдат перечислены почти все эти названия и добавлены город Суминск (сумка) и село Заплечинское (плечо).
Загадки встречаются и в песнях. Например, в песне "Донской казак в плену турецком" казак освобождается из плена, отгадав три загадки турецкого паши.
Казак просит отпустить его на волю.
Отвечает ему турецкий паша:
"Загадаю я тебе, донской казак, три загадочки;
Отгадаешь ты мне три загадочки,
Тогда-то я отпущу тебя на Тихий Дон:
Чего у нас на свете без ног резво бежит?
Чего у нас на свете без крыл скоро летит?
Чего у нас на свете без огня жарко горит?"
Отвечает ему донской казак:
"Без ног у нас бежит твое судно легкое,
А без крыл-то летит буйный ветер,
Без огня-то печет на свете красное солнышко".
Загадки иногда переходят в пословицы, становясь и тем и другим. Например, выражение Ничего не болит, а все стонет
может быть и загадкой о свинье, и пословицей о ханже, попрошайке. Пословицы также могут переходить в загадки: В городе рубят, к нам щепки летят (письма, вести); В одном кармане вошь на аркане, в другом блоха на цепи (нищий).
СКАЗКИ
1. СКАЗКИ КАК ВИД НАРОДНОЙ ПРОЗЫВ устной прозе выделяются два больших раздела: сказки и несказочная проза. В основе их разграничения лежит разное отношение самого народа к сказкам как выдумке и "событиям" как правде. С точки зрения народа, сказки не имеют иной цели, как действовать на фантазию. Они поражают, удивляют, радуют, бывают интересны своими необычными юмористическими ситуациями. Еще в середине XIX в. знаток народной культуры К. С. Аксаков заметил: "К сказке, кажется, преимущественно должна относиться пословица красно поле рожью, а речь — ложью — вымыслом". Позже В. Я. Пропп писал: "Сказка есть нарочитая и поэтическая фикция. Она никогда не выдается за действительность".
Сказка — явление видовое, объединяющее несколько жанров. Русские сказки обычно делят на следующие жанры: о животных, волшебные и бытовые (анекдотические и новеллистические).
Не всегда можно провести четкую границу между сказочными жанрами, а также между эпическими произведениями разных жанров. Происходит это оттого, что сюжеты способны изменять свою жанровую принадлежность: они могут исполняться то как сказки, то как легенды, предания, былины, баллады, бы-валыцины. Например, былина о путешествии Садко в подводный мир напоминает волшебную сказку, поэтому иногда и рассказывалась как сказка. Сказочный сюжет "Чудесная дудочка" (о раскрытии тайны убийства с помощью чудесного растения) известен в балладах. Некоторые волшебные сказки в поздний период утрачивали чудесные элементы и становились новеллистическими. В разряд анекдотических могли переходить сказки о животных. Подобные явления были вызваны устной природой фольклора, его умением реагировать и на сиюминутные ситуации, и на изменяющиеся в процессе исторического развития эстетические вкусы народа. Несмотря на это, сказки сохранили свою художественную основу, они никогда не растворялись полностью в других жанрах.
В историческом отношении сказки — явление довольно позднее. Предпосылкой их создания у каждого народа было разложение первобытно-общинного строя и упадок мифологического мировоззрения. В это время в сознании людей происходил "художественный взрыв": религиозно-магическое содержание обрядов и мифов эволюционировало в поэтическую форму сказок. Народы, не преодолевшие первобытности, сказок не знают. Вместе с тем с точки зрения современного человека появление сказок представляло собой архаичный тип авторства: их исполнители были убеждены в неприкосновенности содержания. "Форма оказывается поэтому гипертрофированной и в известном смысле независимой от содержания", — писал М. И. Стеблин-Каменский. Благодаря этому содержание сказок позволяет заглянуть в прошлое на тысячелетия.
Происхождение сказочных жанров имеет разную историческую глубину. Наиболее древними являются сказки о животных, позже возникли сказки волшебные и анекдотические, еще позже— новеллистические. Видовое единство всех жанров проявилось в сходстве изображения, в одних и тех же поэтических законах, которые действовали в любой сказке.
Основной художественный признак сказок — их сюжет. Сюжет возникал и развивался благодаря конфликту, а конфликт порождался жизнью, той реальностью, которая не вполне соответствовала народному идеалу. В основе сказки всегда лежит антитеза между мечтой и действительностью. Сказочный сюжет предлагает полное, хотя и утопическое ее разрешение. В мире сказки торжествует мечта.
Принцип антитезы нашел в сказках универсальное применение. Их персонажи контрастно распределяются по полюсам добра и зла, эстетическим выражением которых является прекрасное и безобразное.
В сказке всегда фигурирует главный герой, вокруг него разворачивается действие. Победа героя — обязательная установка сюжета. Следуя за героем, сказочное действие не допускает нарушения хронологии или развития параллельных линий, оно строго последовательно и однолинейно.
Героев сказок, как и других фольклорных жанров, отличает широкое обобщение: это не характеры, а типы, носители какого-то главного качества, определяющего образ. Они внутренне статичны, что может подчеркиваться повторяющимся прозвищем, портретом, изображением жилища и проч. Однако внутренняя неизменяемость образов сочетается с глубоко им присущим внешним динамизмом. Сказочные персонажи раскрываются прежде всего в действии, и это — главный прием их изображения. Они целиком и полностью зависят от своей сюжетной роли. Одновременно действия сказочных героев создают содержание и композицию сказки. Слитые в одной художественной идее, они образуют единое повествование — сюжет. Сказки максимально используют время как художественный фактор, глубоко выражая этим сущность эпического поэтического рода, к которому они относятся.
Для сказок характерна устойчивая повторяемость однотипных персонажей в разных произведениях, но только в пределах своего жанра. Благодаря этому сказочные сюжеты могут соединяться в одном повествовании. Такое явление называется контаминацией (от лат. contaminatio — "смешение, соединение"). Восточная сказка рассказала о том, как владевшая искусством контаминации знаменитая Шахерезада во имя спасения жизни вела бесконечное повествование тысяча и одну ночь.
В устном бытовании сказки были подвержены сокращениям и разрастаниям, процессам ассимиляции с другими произведениями и жанрами, наконец, их могли бы просто забыть... Поэтому сказки должны были обладать не только стройным сюжетом, но и предельно ясной композицией. Жизненности сказок способствовала их величайшая художественная простота.
Сказочные сюжеты имеют обычное эпическое развитие: экспозиция — завязка — развитие действия — кульминация — развязка. Но это их родовой, а не видовой признак. Сюжетострое-ние сказок обладает своими, специфическими особенностями.
В. Я. Пропп обратил особое внимание на действия сказочных персонажей и обозначил их термином "функция". Исследователь отметил, что в разных сюжетах могут повторяться одинаковые функции. И действительно: похищение, нарушение запрета, неузнанное прибытие, трудная задача и т. д. — функции, известные по многим сюжетам разных сказочных жанров.
Наряду с функциями в сказочном тексте довольно легко выделяются простейшие повествовательные единицы сюжета, которые впервые охарактеризовал А. Н. Веселовский и назвал "мотивами". Композиционно сказочный сюжет состоит из мотиВов.
Например, "Сказка об Иване-царевиче, жар-птице и сером волке" состоит из следующих мотивов:
1. Жар-птица похищает по ночам золотые яблоки. Царь велит своим детям ее изловить.
2. Три сына три ночи стерегут сад. Но только младший — Иван-царевич — подкараулил жар-птицу и принес ее перо.
3. Царь отправляет детей на поиски жар-птицы и обещает в награду полцарства.
4. Иван-царевич выбирает одну из трех дорог и приобретает чудесного помощника — серого волка.
5. Серый волк помогает ему добыть жар-птицу, златогривого коня и королевну Елену Прекрасную.
6. Братья убивают спящего Ивана-царевича и присваивают его добычу.
7. Серый волк оживляет Ивана-царевича, он является в свое царство.
8. Правда раскрывается. Братья наказаны, Иван-царевич вознагражден.
Каждый сказочный жанр имеет свои характерные мотивы. Встреча определяет строение многих сказок о животных, шутовской обман типичен для анекдотических сказок, поиски чудесной невесты — для волшебных.Чем сложнее сюжет, тем большее число мотивов он включает в себя. Мотивы располагаются в определенном порядке, они подчинены общей идее сюжета. Сказка обычно имеет главный, центральный мотив, который наиболее ярко характеризует данный сюжет и потому наиболее обстоятельно развертывается. Для рассмотренной выше сказки таким является утроенный мотив добычи жар-птицы, чудесного коня и королевны — именно в нем сюжет достигает своей кульминации.
Сказочные мотивы часто подвергаются утроению: три задачи, три поездки, три встречи и т. д. Это создает размеренный эпический ритм, философскую тональность, сдерживает динамическую стремительность сюжетного действия. Но главное — утроения служат выявлению идеи сюжета. К примеру, возрастающее количество голов трех змеев подчеркивает значение подвига змееборца; увеличивающаяся ценность очередной добычи героя — тяжесть его испытаний.
Мотив имеет свою внутреннюю структуру. Его важнейший компонент — функции, т. е. действия сказочных персонажей, создающие развитие сюжета. В. Я. Пропп верно отметил, что сказочные функции стремятся к парности, например: запрет — нарушение, отлучка — похищение, бой — победа и т. д. В сказочный мотив входит не одна, а по крайней мере две функции, смежные в сюжете и объединенные по смыслу. Они составляют повествовательное ядро мотива. Для того чтобы возникло повествование, наряду с функциями необходимы и другие элементы: субъект (производитель действия), объект (персонаж, на который направлено действие), место действия, обстоятельства, ему сопутствующие, его результат.
Элементарные сюжеты состоят только из одного мотива (такими, вероятно, были древние мифы). Более сложным видом являются сюжеты кумулятивные (от лат. cumulare — "увеличение, скопление") — возникшие в результате накопления цепочек из вариаций одного и того же мотива. Такие сюжеты типичны прежде всего для многих сказок о животных ("Терем мухи", "Зимовье (ночлег) животных"), хотя встречаются и в анекдотических сказках ("Набитый дурак"). Наиболее сложен волшебно-сказочный тип сюжета, который состоит из цепочки мотивовразного содержания. Он соответствует развитому мышлению, требует удерживать в памяти не только низший повествовательный уровень (мотив), но и весь сюжет. "Красна песня ладом, а сказка складом ", — говорится в пословице, которая воздает должное значению сказочной композиции.
У сказки всегда особое отношение к действительности: сказочное пространство и сказочное время не вписаны в реальную географию и историю, повествование оказывается как бы вне действительности, что позволяет максимально проявиться поэтическому вымыслу. Вместе с тем сказки сохраняют жизненное правдоподобие, несут в себе "стихийный реализм", наполнены правдивыми бытовыми деталями. Правда и вымысел, два противоположных начала, диалектически соединены в сказках в одно целое.
Рассказывание сказок велось особым, художественным языком. Например, в них использовались традиционные зачины и концовки — начальные и заключительные формулы. Особенно последовательно они применялись в волшебных сказках. Наиболее типичны такие: В некотором царстве, в некотором государстве жил-был... (зачин); Сделали пир на весь мир. И я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало (концовка). Зачин уводил слушателей из действительности в мир сказки, а концовка возвращала их обратно, шутливо подчеркивая, что сказка — такой же вымысел, как то самое мед-пиво, которое в рот не попало. Зачины и концовки иногда дополняли присказки — рифмованные небылицы, в которых сказочник подшучивал над самим собой.
Например: Заводилася у нас сказка от куричей пляски, от свиньи иноходной. Эта свинья-инохода доброго молодца из беседы выживала. Она от него сыто перебивала. Это не сказка — присказка. Стану лгать и врать. Чтобы не .мешать!
Однако основной интерес сказок заключался не столько в форме, сколько в содержании, поэтому стилистически многие сказки близки живой народной речи.
Развлекательный характер сказок не противоречил их идейной устремленности. Сказки реагировали на негативные стороны жизни, противопоставляли им свое, справедливое решение. Нельзя не заметить того, что они сочувствуют беззащитным, обиженным, невинно гонимым — идеализируют этих героев, делают
их счастливыми. Вымысел, возведенный сказками в абсолютную степень как категория эстетическая, выступал в единстве с народной этикой.
Сказки имеют философский характер, за их конкретным содержанием встает обобщенная мысль народа. Сюжет сказки мог восприниматься как своеобразная метафора реальных человеческих отношений и находить для себя бесконечные аналогии в самой жизни.
2. РОЛЬ КНИГИ В ОБОГАЩЕНИИ СКАЗОЧНОГО РЕПЕРТУАРАРепертуар русских сказок учтен в справочнике "Сравнительный указатель сюжетов. Восточнославянская сказка" (Л., 1979. — Сокр.: СУС), который, как уже отмечалось, составлен на основании принципов международной каталогизации сказочных сюжетов. Материал этой книги относится к XVIII-XX вв., когда сказки записывались. Но русским сказкам выпала гораздо более долгая жизнь, в течение которой они удовлетворяли духовные потребности всех общественных слоев. Сказки играли такую же роль, как в наше время романы и повести, кино и телевидение.
В Древней Руси сказочные жанры, по-видимому, только еще начинали оформляться, выделяясь из синкретичного повествовательного фольклора. Близостью к сказкам дышат многие исторические предания: о змееборце Кожемяке, о Белгородском киселе, о четырех мщениях княгини Ольги древлянам... Древнерусская письменность доносит церковное осуждение "басен человеческих" — по-видимому, широко распространенных. Слово "сказка" в его современном смысле появилось только в XVII в., до этого времени говорили байка или басенъ (от баятъ — рассказывать).
В XI—XIV вв. русский фольклор обогатился за счет книжных переводов и устных пересказов сюжетов, которые были заимствованы от южных славян и связаны с византийской христианской традицией. Под их влиянием могла усилиться идея сочувствия к слабым и обездоленным, вера в конечное торжество добра и справедливости. В этот период образы змея, дьявола и нечистой силы начали символизировать враждебное христианству язычество.Постепенно литература приобретала все более светский характер. С конца XVI и на протяжении XVII—XVIII вв. в Россию из Западной Европы стали притекать повести, притчи, сказания, рыцарские романы. Их сборники или отдельные тексты анонимно переписывались грамотными людьми, раз от разу все более меняясь на русский лад и приобретая черты устных сказок. Таким образом, проходя через руки многих читателей, складывалось полулитературное-полуфольклорное явление — "народная книга". Удовлетворяя разнообразным духовным запросам, она оделась в русское платье и растеклась по всем общественным слоям. Там, где не умели читать, эти произведения начинали пересказывать устно, превращая их в сказки.
В XVII в. и особенно с Петровского времени наряду с народной книгой появился другой тип литературы — книги для народа. Это были произведения, переделанные специально для крестьян; они печатались на грубой бумаге и продавались на ярмарках. Сначала это были только аляповато раскрашенные сатирические картинки с подписями. Со второй половины XVIII в. появились издания с текстами: пересказами рыцарских и сатирических повестей, исторических сказаний, народных сказок, былин. Они печатались анонимно и украшались такими же картинками. Эту продукцию стали называть словом "лубок" — то ли от корзин из липовой коры (луба), в которых вместе с прочим товаром ее разносили по селам коробейники, то ли от самой бумаги, первоначально изготовлявшейся также из луба. Часто лубок был единственной печатной книгой, доступной крестьянам.
Лубок и народная книга обогатили все жанры устной сказки. Через них в русский фольклор пришли многие популярные сюжеты (например, "Финист-ясный сокол", "Иван-царевич и серый волк", "Волшебное кольцо"). Анонимными авторами создавались и оригинальные русские повести, которые затем обрабатывались для лубка. Так, повесть "Гистория о российском матросе Василии Кариотском и о прекрасной королевне Ираклии" сначала превратилась в лубочную сказку "О сильном и храбром рыцаре Портупее-Прапорщике и о прекрасной королевне Маргарите", а потом в устную: "Портупей-прапорщик" (СУС 301 D*: "Солдат находит исчезнувшую царевну"). К русским повестям восходят сатирические сказки "Ерш Ершович", "Шемякин суд" и др. В лубок попадали произведения известных русских писателей, почти всегда переделанные и утратившие имя автора. Например, через лубок в устный репертуар народа перешла "Сказка о рыбаке и рыбке" А. С. Пушкина, источником которой является немецкая сказка из сборника братьев Гримм. А пушкинская "Сказка о царе Салтане", также разошедшаяся в лубочных изданиях, не оставила в устной традиции заметного следа — народ дорожил собственным сюжетом о чудесных детях царицы (СУС 707: "Чудесные дети"), не принял его авторской переделки.Под сильным влиянием традиционной версии сказки "Чудесные дети" создавалась сказка "Безручка" — уже не волшебная, а новеллистическая, с оттенком легенды. Ее сюжет восходит к итальянской народной сказке, которая в середине XVII в. была переделана в христианскую легенду и опубликована на греческом языке. Позже, в конце XVII и начале XVIII в., легенда обрела несколько русских творческих переводов (в частности, один был сделан в Москве, в Чудовом монастыре). Эта рукописная христианская повесть перешла в фольклор, превратилась в. популярную сказку (СУС 706: "Безручка").В XVIII в. Европа познакомилась с большим многотомным сводом индийских, персидских и арабских сказок — сборником "Тысяча и одна ночь". Он был переведен сначала на французский, а с французского на все европейские языки, в том числе и на русский. В результате многие европейские народы, и среди них русский, стали рассказывать восточные сказки: "Дух в бутылке (кувшине)", "Лампа Аладина", "Два брата и сорок разбойников (Али-Баба)" и ряд других. Так, из этого сборника в русский фольклор перешла восточная версия сюжета "Чудесные дети" — "Поющее дерево и птица-говорунья".
Совершался круговорот устной и письменной сказочной традиции, что способствовало обогащению и книги, и фольклорных сказок. А.Н.Веселовский писал: "...Самостоятельное развитие народа, подверженное письменным влияниям чужих литератур, остается ненарушенным в главных чертах: влияние действует более в ширину, чем в глубину, оно более дает материала, чем вносит новые идеи. Идею создает сам народ, такую, какая возможна в данном состоянии его развития".
3. СКАЗОЧНЫЕ ЖАНРЫ И ЖАНРОВЫЕ РАЗНОВИДНОСТИКаждый сказочный жанр отличается своеобразием художественного вымысла и повествовательной формы, оригинален по происхождению, характеризуется особыми, только ему присущими типами героев и самостоятельным кругом сюжетов.
3.1. Сказки о животныхСказки о животных (или животный эпос) выделяются по тому основному признаку, что их главные герои — животные. Особенно популярны были сказки "Лиса крадет рыбу с воза (саней)", "Звери в яме", "Кот, петух и лиса", "Кот и дикие животные", "Волк-дурень", "Коза луплена".
В мировом фольклоре известно около 140 сюжетов животного эпоса, в русском — 119. Значительная их часть оригинальна. Так, у других народов не встречаются сказки "Лиса-повитуха", "Кот, петух и лиса", "Волк в гостях у собаки", "Терем мухи". Самобытность и свежесть восточнославянского животного эпоса отмечалась не раз. Однако в составе репертуара всех сказок он занимает только около 10% сюжетов и относительно мало распространен (лишь немногие сказки записаны более 10 раз).
В сказках о животных сохранились следы того периода примитивного ведения хозяйства, когда человек мог только присваивать продукты природы, но еще не научился их воспроизводить. Основным источником жизни людей в то время была охота, а хитрость, умение обмануть зверя играло важную роль в борьбе за выживание. Поэтому заметным композиционным приемом животного эпоса является обман в его разных видах: коварный совет, неожиданный испуг, изменение голоса и другие притворства. С опытом древних охотников связана постоянно упоминаемая загонная яма. Умеющий перехитрить, обмануть — побеждает и получает выгоду для себя. Русская сказка закрепила это качество за одним из своих центральных персонажей — лисой.
В сказках часто фигурируют представители дикой фауны. Это обитатели лесов, полей, степей: лиса, медведь, волк, дикий кабан, заяц, еж, лягушка, мышь. Разнообразно представлены птицы: ворон, воробей, цапля, журавль, дятел, тетерев, сова. Встречаются насекомые: муха, комар, пчела, муравей, паук; реже — рыбы: щука, окунь.По мере исторического развития стали возникать сказки и о прирученных домашних животных и птицах. Славян повседневно окружали и сделались персонажами их сказок вол, лошадь, баран, овца, собака, кот, петух, утка, гусь. В сказки вошел и сам человек как равноправный участник событий. Поскольку jth сказки уже очень давно предназначались в основном для ми "рнь-ких слушателей, то и действующие в них люди приобрел м'-зацию, понятную детям: дед, баба, внук, внучка. Ум человека и
дружба, взаимопомощь домашних животных стали противопос-' тавляться грубой силе и хитрости обитателей дикой природы.
Наиболее архаичный сюжетный пласт животного эпоса относится к доземледельческому периоду. В этих сказках в основном отражен реальный древний быт, а не мировоззрение людей, которое тогда было в зачаточном состоянии. Прямые отзвуки верований, обожествления зверя, обнаруживаются в единственной сказке — "Медведь на липовой ноге" (СУС 161 А*). Поверья восточных славян о медведе, разнообразные сведения фольклора, этнографии и археологии свидетельствуют о том, что здесь, как и у многих других народов, медведь действительно был обожествлен. Сказка "Медведь на липовой ноге" напоминает о существовавшем некогда запрете наносить ему вред. Во всех остальных сказках медведь одурачен и высмеян.
Например: "Жила-была баушка. Поехала в лес по хворост. Вдруг слышит: в болоте хряснуло, в лядине стукнуло — медведь иде.
— Бабка, бабка, съем я кобылку.
— Не ешь, такой-сякой, дам тебе теплушку".
В другой раз она пообещала медведю крепушку, а в третий — по-томболку. Но когда зверь пришел за этим в деревню, то оказалось, что теплушка — это теплая печушка-запечушка, на которой лежит бабушка; крепушка — крепко запертые ворота; потомбалка — "в лес не едет да дров не везет" ("Медведь и старуха").
Здесь можно назвать многие сюжеты: "Кот и дикие животные", "Медведь учится играть на скрипке (или плотничать)", "Мужик, медведь и лиса". Глупее медведя оказывается, пожалуй, лишь волк.
Насмешка над зверем указывает на разложение тотемного культа. Не случайно у восточных славян была распространена "медвежья потеха" — драматизированное увеселение, гротескное глумление над обрядами прошлого. По отношению к основному сюжетному корпусу русского животного эпоса мы вправе говорить не о следах тотемизма, а только о фантастическом приеме наделения зверей человеческой речью и разумом, т. е. о чисто художественной условности этих образов.
Русские сказки о животных связаны со смехом и даже с натуралистическими подробностями, которые, по наблюдениям В. А. Бахтиной, "воспринимаются как фантастические и носят глубокий содержательный характер. Эта смеховая народная фантастика,обыгрывающая телесный низ, физиологический акт голода, еды и нечистот, служит одним из средств характеристики персонажа...". В животном эпосе сохранились следы профессионального искусства скоморохов — бродячих артистов-увеселителей, разыгрывавших обычно и "медвежью потеху". Не случайно часть репертуара сказок о животных оказалась прямо противоположной задачам народной педагогики. По своему грубому, хотя и остроумному эротическому содержанию такие сказки стали предназначаться исключительно для мужской аудитории, примкнув к определенной группе анекдотических сказок (СУС 36, -36', -ИЗ С", -152 С и др.).
Позже под влиянием литературы (в частности, с проникновением в Россию в XVIII в. переводов басен Эзопа) в русском животном эпосе заметно усилилась сатирическая струя, появилась тема социального обличения, подсказываемая самой жизнью.
К примеру, сказка о лисе, вознамерившейся "исповедать" петуха, подверглась ряду литературных переделок в рукописных, печатных сборниках и в лубке. В результате в народное исполнение этой сказки проникли элементы книжного стиля, сатирически имитирующие речь церковнослужителей.
Сатира, а также натуралистическая эротика нашли свое дальнейшее развитие в устном анекдоте с персонажами-животными. В целом сказки о животных широко отражают человеческую жизнь. В них запечатлен крестьянский быт, богатая гамма людских качеств, человеческие идеалы. Сказки образно обобщили трудовой и жизненный опыт людей. Выполняя важную дидак-тико-познавательную задачу, они передавали знания от взрослых к детям.
Сказки о животных существенно отличаются от литературной басни. В баснях аллегория рождается умозрительно, дедуктивным путем, поэтому всегда однонаправленна и абстрактна. Сказки же идут от жизненной конкретности, сохраняя при всей условности своих персонажей их живое обаяние, наивное правдоподобие. Сказки соединяют в образах животных человеческое и звериное с помощью юмора, веселья. Как бы играя словом, забавляясь, сказочники наблюдательно и метко воссоздавали черты реальных обитателей родной фауны. В процесс словотворчества вовлекался и ребенок-слушатель, для которого зна-комство с окружающим миром и обучение речи превращалось в увлекательную игру.
А. М. Смирнов провел сопоставление вариантов сказки "Терем мухи". "Весь художественный смысл ее, — писал исследователь, — дать по возможности меткое обозначение, ярко изобразить предмет, в одном-двух словах подчеркнуть его характерную сущность". В поэтической речи сказочника новые слова часто возникали под действием аллитерации, рифмы, ритма — ради словесной игры. Вместе с тем сказка "Терем мухи" содержит многочисленные примеры смыслового происхождения новых слов: каждое животное вызывало свой ряд впечатлений, и это разрабатывалось в вариантах сказки ее разными исполнителями.
Прозвища лягушки связывались со звуками, производимыми ею в воде: на воде рахотуха, жабка-скрякотушка, лягушка-квакушка, на воде балагта. Зайчик возбуждал зрительные впечатления: зайка-белянка Иванов сын, зайчик-побегайчик, зайчик-лапанчик, зайка-поплутайка. Медведь и волк сопровождались прозвищами моторного характера: при берлоге валень, лесной гнет, всем подгнетыш, всех-давишь, "Миша корчин — пришел вас корчить". Лиса получала оценочные характеристики: лиса-краса, лисица-красавица, лиса-кумушка, лисичка-сестричка, при беседе красота, "я лисиця, масляна губиид, дивья красовиця, малинов цвет"; а также: лиса лукава, лиса — ласковые словеса. Лиса Патрикеевна. А вот какими прозвищами наделяли сказки столь известного им кота: котинька, коток, кот-коток — серенький лобок, мур~ лышко, кот Васька, Котофей Иванович, серый кот, шкодливый кот, могучий кот, котюга.
Педагогической направленности сказок о животных соответствуют и другие их особенности. Игровое исполнение сочеталось с ясной, дидактически обнаженной идеей сюжета, художественной простотой формы. Сказки имеют небольшой объем и отчетливую композицию, универсальным приемом которой является встреча персонажей и драматизированно разыгрываемый диалог. Писатель и фольклорист Д. М. Балашов отметил, что в детских сказках "медведь говорит низким, грубым голосом, бабка — тоненьким голоском, и т. п. Такая манера не свойственна при рассказывании "взрослых" сказок".
В повествование часто включаются песенки.
Например, песенка колобка конкретно и образно изображает процесс его приготовления. В другой сказке песенка обнаруживает грубый голос волка, прикинувшегося матерью козлят. Волк заставляет кузнеца "перековать" ему горло и снова повторяет песенку козы, но уже тонким голоском. А сказка "Кот, петух и лиса" превращается в своеобразное творческое состязание между коварной лисой и преданным другом — котиком. В природе самым "певучим" среди этих животных является петушок, но сказка отводит ему только роль обольщенного лестью доверчивого слушателя лисьих песен, которого лиса и уносит. Однако в конце концов она сама становится жертвой подобного обмана, так как очарована артистизмом котика:
"...Не найдя своего товарища, унесенного злодейкою лисою, кот погоревал, погоревал и пошел выручать его из беды. Он купил себе кафтан, красные сапожки, шапочку, сумку, саблю и гусли; нарядился гусляром, пришел к лисициной избе и поет:
Трень-брень, гусельки,
Золотые струнушки!
Дома ли Лисафья Со своими со детками...»
Благодаря диалогам и песенкам исполнение каждой сказки превращалось в маленький спектакль.
В структурном отношении произведения животного эпоса разнообразны. Встречаются одномотивные сказки («Волк и свинья», «Лиса топит кувшин»), но они редки, так как очень развит принцип повторяемости. Прежде всего он проявляется в кумулятивных сюжетах разного вида. Среди них – троекратный повтор встречи («Лубяная и ледяная хата»). Известны сюжеты с многократной линией повторяемости («Волк-дурень»), которые иногда могут претендовать на развитие в дурную бесконечность («Журавль и цапля»). Но чаще всего кумулятивные сюжеты представлены как многократно (до 7 раз) возрастающая или убывающая повторяемость. Разрешающую возможность имеет последнее звено. Так, только последняя из всех и самая маленькая – мышка – помогает выдернуть большую-пребольшую репку, а «терем мухи» существует до тех пор, пока не приходит последний и самый большой из зверей – медведь.
Для композиции сказок о животных большое значение имеет контаминация. Лишь в небольшой своей части эти сказки представляют устойчивые сюжеты, в основном же в указателе отражены не сюжеты, а только мотивы. Мотивы соединяются друг с
другом в процессе рассказывания, но почти никогда не исполняются отдельно. Контаминации этих мотивов могут быть как свободными, так и закрепленными традицией, устойчивыми. Например, мотивы "Лиса крадет рыбу с воза" и "Волк у проруби" всегда рассказываются вместе.
3.2. Волшебные сказкиВолшебные сказки, как и все остальные, отличаются от животного эпоса прежде всего тем, что их главным героем является человек. Герой волшебных сказок молод: он достиг брачного возраста, полон сил и готов ко взрослой жизни. Но сначала ему приходится пережить нелегкие испытания, соприкоснуться с разнообразными чудесными силами. Чудесный вымысел лежит в основе волшебных сказок.
Древнерусские языческие жрецы (звездочеты, чародеи и предсказатели) назывались "волхвами". "Волхвовать" — совершать колдовство или гадание. Отсюда происходит "волшебный" — "чудесный, сверхъестественный.
Волшебные сказки ученые называли "мифическими", "чудесными", "фантастическими", однако термин "волшебные", введенный В. Я. Проппом, употребляется чаще всего.
"Сравнительный указатель сюжетов" (СУС) учитывает 225 сюжетов или сюжетообразующих мотивов этого жанра, самые популярные из них опубликованы в сотнях вариантов. В их числе: "Победитель змея", "Бой на калиновом мосту", "Три подземных царства", "Смерть Кащея в яйце", "Чудесное бегство", "Звериное молоко", "Мачеха и падчерица", "Сивко-Бурко", "Конек-горбунок", "Незнайка", "Волшебное кольцо".
Волшебная сказка имеет свои исторические корни. В отличие от животного эпоса, она восходит к более позднему, земледельческому периоду, отражает новые черты быта и уже развитое мировоззрение людей, их языческие верования и обряды.
Глубокий след в волшебной сказке оставили земледельческие культы земли, воды, солнца. В сказке, чтобы перевоплотиться, нужно удариться о сыру землю. Разнообразной волшебной силой обладает вода: оживляет мертвого, омолаживает старого, дает зрение слепому, делает героя сильным, а его врага слабым. Неотъемлемой художественной чертой жанра является красочное сияние золотых предметов сказочного мира — в данном случае эпитет "золотой" обозначает цвет солнца.
Такой его смысл золотые предметы сказки раскрывают в своих функциях. Например, в сказке "Сивко-Бурко" царевна пометила своего жениха золотым перстнем, от прикосновения которого у него как солнце во лбу воссияло.
Волшебная сказка несет в себе разнообразные следы тотемистических верований. С древними представлениями о супруге-тотеме связаны сказки о чудесных невестах и женихах. Главный герой часто вступает в союз с невестой-птицей. Отзвуком древних брачных обрядов является их первая встреча у воды: на берегу моря, реки или озера.
Устойчиво повторяется одна и та же ситуация: герой прячется, в это время прилетают три утицы, опускаются на берег, превращаются в девушек и идут купаться. Пока они купаются, герой похищает одежду (или крылышки) одной из девушек. Накупавшись, сестры улетают, а она обращается к похитителю с ритуальным вызовом: "Отзовись, — говорит, — кто взял мои крылышки? Коли стар человек — будь мне батюшка, а старушка — будь мне матушка; коли млад человек — будь сердечный друг, а красная девица — будь родная сестра!" Герой выходит из укрытия, и девушка подтверждает свою клятву: "Давши слово, нельзя менять; иду за тебя, за доброго молодца, замуж!"
С тотемистическими верованиями связаны сюжетные мотивы о чудесном рождении богатыря. Одна из таких сказок — "Иван — Медвежье ушко":
Жиу поп. У попа была попадья очень красива, и ходил медвидь и три года на нее зарился. На цетвертый ее и увел. Вот жить им, жить — родился сын, нарекнули имя: Иван, Медвежье ушко. Иван Медвежье ушко растет не по дням и цясам, и вырос он большой и говорит матери: "Цьто же, мама, у нас тятенька мохнатый, а мы не мохнатые?" — "А то, цьто, Ваня, мы руськие, а ен зверь лесо-вой". — "Пойдем-ко, матушка, на святую Русь!"
Тотемом-прародителем была также рыба. В сказке "Бой на калиновом мосту" бездетный царь велит зажарить и подать царице златоперую щуку. Царица ее съела, одно перышко попробовала кухарка, а очистки слизала корова. В результате все трое родили по богатырю: голос в голос и волос в волос.Особенно часто животные-тотемы являются чудесными помощниками героя. Они могут быть связаны с умершими родителями. Девушке-сироте помогает корова ("Мачеха и падчерица"), а Иванушке — конь ("Сивко-Бурко").
Конь всегда сопутствует герою волшебной сказки. Он связан с солнцем и тридесятым царством. Чудесный сказочный конь — в звездах, с месяцем и солнцем, с золотыми хвостом и гривой — появляется ночью и излучает ослепительный свет.
В народе довольно широко была известна деревянная игрушка-каталка в виде коня, обязательно окрашенная в красный цвет. • И в царском быту сохранялся обычай изготовлять коня для мальчиков.
Когда будущему царю Петру I исполнился год, ему стали готовить "потешную лошадку". Из липового дерева вырезали конскую фигурку — такой величины, чтобы царевичу было впору. Коня обтянули белой жеребячьей кожей, утвердили на четырех железных колесиках. Изготовили седло, обитое по белому войлоку красным сафьяном: сверху серебряными гвоздиками, снизу медными. Из серебра сделали пряжки и наконечники на подпруги. К седлу приделали железные стремена, покрытые листовым золотом и серебром; под седло был подложен чепрак, подбитый алой тафтою. Серебряная с чернью уздечка была украшена "каменьями с изум-рудцами". Был и серебряный с золотом галун, и серебряная паперсь, украшенная драгоценными камнями. Игрушка царевича напоминала сказочного коня.
"Потешная лошадка" готовила мальчика к инициации: обряду сажа-ния на живого коня, который совершался обычно в семилетнем возрасте. Когда-то это был воинский обряд, посвящение в ратный чин: в седле и со стрелами. При этом у мальчика подстригали волосы, поэтому обряд назывался "постриги".
В сказках упоминаются разнообразные орудия труда: топор, соха, плуг, ярмо, веретено, прялка, ткацкий стан. Издавна они считались священными, так как использовались в производстве пищи и одежды — того, что соприкасается с телом человека. В быту они украшались магическим орнаментом, а в сказке превратились в чудесные предметы: топор-саморуб, скатерть-самобранку, золотое веретенце, волшебные жерновки (зернотерки) — "что ни повернешь — все блин да пирог ". Наряду с ними фигурирует архаичное оружие охотников — дубина: позолоченная палица в пятьдесят пудов, чудесная дубинка.
Мифологическое сознание было основано на идее бессмертия и единства живых существ. С этими представлениями связано оборотничество — поэтический прием волшебной сказки. Живое может выступать в разных обликах. Например, в сказке "Хитрая наука" важную роль играет мотив "преследование — спасение". В нем развиваются две линии перевоплощений: колдуна и его ученика.
В восточнославянских сказках особое значение имеет образ Бабы Яги. Он восходит к эпохе матриархата и многое в нем остается загадочным (например, существует несколько предположений, но нет убедительного объяснения самого имени "Яга"). К Яге по ее зову бежит всякий зверь, ползет всякий гад, летит всякая птица. Она не только повелительница живых существ, но и хранительница огня для очага (не случайно сказка связывает с ней предметы утвари — ступу, помело, кочергу).
О глубокой древности Бабы Яги говорит двойственность ее свойств: она может быть и помощником, и противником. Яга указывает дорогу в Кащеево царство, от нее герой получает чудесные предметы и волшебного коня. Вместе с тем Яга выступает как воительница, мстительница, похитительница детей. В родовом обществе Яга олицетворяла мать-родоначальницу, и сказка подчеркнуто утрирует ее женские признаки, хотя делает это, вследствие падения культа, уже с насмешкой: "Сидит Яга Ягинишна, Овдотья Кузъминишна, нос в потолок, титьки через порог, сопли чрез грядку, языком сажу загребает ".
Мотив встречи героя с избушкой Бабы Яги известен по многим сюжетам волшебных сказок. Его происхождение В. Я. Пропп объяснил в связи с обрядами инициации родового общества, которыми достигшие зрелости юноши посвящались в охотники (воины), а девушки принимались в круг матерей. В основе обрядов лежала воображаемая смерть, когда человек якобы посещал царство мертвых и приобретал там чудесные свойства, а затем возрождался в новом качестве. В двух книгах ("Морфология сказки" и "Исторические корни волшебной сказки") Пропп показал, что единообразие сюжетного строения разных произведений этого жанра соответствует таким обрядам древности. Подводя итог своим изысканиям, он писал: "Мы нашли, что композиционное единство сказки кроется не в каких-нибудь особенностях человеческой психики, не в особенностях художественного творчества, оно кроется в исторической реальности прошлого. То, что сейчас рассказывают, некогда делали, изображали, а то, чего не делали, представляли себе".
Внутри сказочного сюжета отчетливо выделены два пространства: мир людей и чудесное тридевятое царство, тридесятое государство — не что иное, как мифическое царство мертвых. В представлении древних оно было связано с солнцем, поэтому сказка изображает его золотым. В разных сюжетах чудесное царство расположено под землей, под водой, в далеком лесу или на высоких горах, на небе. Следовательно, оно очень удалено от людей и перемещается, подобно суточному движению солнца. Именно туда отправляется герой волшебной сказки за чудесными золотыми диковинками и за невестой, а потом возвращается с добычей в свой дом. От реального мира тридевятое царство всегда отделено какой-то границей: тяжелым камнем, столбом с надписью о трех дорогах, высокой крутой горой, огненной рекой, калиновым мостом, но особенно часто — избушкой Бабы Яги. В. Я. Пропп пришел к выводу, что Яга — умершая мать, покойник, проводник в загробный мир.
В обрядах древних людей избушка была зооморфным изображением. Сказочная избушка сохраняет признаки живого существа: она слышит обращенные к ней слова ("Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом"), поворачивается, и, наконец, у нее курьи ножки. Зооморфный образ избушки связан с курицей, а курица во всей системе этнографии и фольклора восточных славян символизировала женское плодородие. Сказочный мотив встречи с избушкой Яги донес отзвуки именно женской инициации.
Герой сказки отправляется в иной мир чаще всего потому, что туда унесена близкая ему женщина: невеста, сестра, жена, мать. Сюжет о похищении женщины ("основной сюжет") В. Я. Пропп выделил как наиболее типичный для волшебно-сказочного жанра. Он писал: "Если бы мы могли развернуть картину трансформаций, то можно было бы убедиться, что морфологически все данные сказки могут быть выведены из сказок о похищении змеем царевны, из того вида, который мы склонны считать основным". Исторически это связано с реальными жертвоприношениями женщин. Сказка, в отличие от обрядов, отразила более древнюю этнографическую реальность: в ней содержится "память" не о заместительной, а об изначальной жертве— самой женщине. Но, как и обряды, сказка выразила неизбежное прогрессивное стремление преодолеть этот жестокий обычай, который на новом уровне человеческого сознания уже утратил свою мотивировку. Главная тема сказки — освобождение и возвращение женщины. В сказке появился герой-освободитель, с которым стала связываться ее идейность. Своим финалом — свадебным пиром — сказка начала поэтизировать личное чувство человека.
Сюжет о возвращении похищенной женщины характерен для всего мирового фольклора. Он типологически возникал у разных народов мира как противопоставление обрядам древности, в которых были жертвоприношения. С ним связан и главный признак мифологического противника героя — функция похищения, хотя сам этот образ в процессе исторического развития многократно менялся.
К функции похищения стали прикрепляться разные мифологические персонажи, олицетворявшие в древности могучие силы природы и потусторонний мир. В сказке "Три подземных царства" (СУС 301 А, В) похитителем является старичок; старый дед; мал человек; старицек с ноготок, борода с локоток, усы по земле тащатся, крылья на версту лежат. Иногда он влетает в облике птицы и, ударившись об пол, принимает свой вид; в некоторых случаях просто является птицей (Орел, Ворон Вороно-вич). Есть у него и другие названия: Вихорь, Вихорь Вихоревич, Вихорь-птица, буйный вихрь, нечистый дух. Иногда он принимает облик Змея.
А. Н. Афанасьев трактовал Змея как "воплощение молнии, низведенной некогда... на домашний очаг". В. Я. Пропп видел в нем связь с разнообразными стихиями (огнем, водой, горами, небесными силами) и с животным миром (в частности, с рыбой). Он писал: "Змей вообще не поддается никакому единому объяснению. Его значение многообразно и разносторонне". Сказочный Змей — огнедышащий и многоголовый; его образ часто подвергается утроению (Змей с тремя, шестью, девятью головами).
Змею близок другой мифологический образ — Кащей Бессмертный. Афанасьев писал: "Кащей играет ту же роль скупого хранителя сокровищ и опасного похитителя красавиц, что и змей; оба они равно враждебны сказочным героям и свободно заменяют друг друга..." Однако, в отличие от Змея, Кащей все же
мыслится как существо человекообразное. Свою жертву он никогда не съедает. Кроме того, образ Кащея не получает утроений. Слово "кощей" заимствовано от кочевников, оно свободно употреблялось в древнерусском языке в значении "пленник, раб". Сказка знает изображение Кащея в неволе ("Смерть Кащея от коня"), поэтому можно предположить, что его имя изначально было эпитетом.
Фантастическими противниками героя являются также Морской царь, Чудо-Юдо. Часто противник выступает в роли преследователя, что особенно характерно для образа "летящей" Яги: Нагоняет их баба-яга на железной ступе, медным толкачом погоняет.
Происхождение Яги такого типа обнаруживается, если сопоставить разные варианты сказки "Бой на калиновом мосту"(СУС 300 А). В сказке есть мотив преследования убегающего героя. Как отмечал еще А. Н. Афанасьев, он восходит к мифу о туче, проглатывающей солнце. Преследовательница выступает прежде всего как поглотительница с разверстой пастью, куда герой бросает коней, соколов, собак; она проглатывает и его братьев — и продолжает погоню.
Образ преследовательницы подвергся трансформации. Его изначальный облик — огромная туча: Заходит облачина и развевает пасть от самого неба до земли... Затем туча стала Змеей, разъяренной мстительницей, матерью трех Змеев, убитых богатырем в поединке. Но функция заглатывания привела к тому, что это могла быть просто пасть, разинутая от земли до неба, или свинья — самое прожорливое животное: разинула харю от земли до небесы. Побежденная преследовательница превращается в воду, огонь, пепел, прах, грязь — во все это могла превратиться в мифе поверженная туча.
еще позже Змею-мать начал заменять образ Яги. Это сделалось возможным потому, что со временем (под влиянием христианства) усилилась отрицательная характеристика Яги, но очень прочно удерживалась в памяти ее материнская сущность. Однако и Яга первоначально сохраняла признаки тучи-поглотительницы: Баба Яга запустила одну губу по-под небесами, другую по земле волочит. Таким образом произошло оформление
второго, полностью отрицательного типа "летящей" Яги. А вслед за тем сформировался как самостоятельный и получил распространение по разным сказкам мотив "Бегство от ведьмы" (СУС 313 Н*). Бросание в пасть коней, собак, мешков с солью, буханок хлеба и проч. заменилось в нем бросанием чудесных предметов: гребешка, превращающегося в густой лес; камушка, вырастающего в огромную гору; полотенца, разливающегося рекой (иногда огненной). В ее воде или огне и гибнет Яга.
Жанровая форма волшебной сказки определилась в фольклоре довольно поздно, только после упадка мифологического мировоззрения. В это время актуальными становились новые проблемы, порожденные распадом родового общества. У восточных славян быт принял форму патриархальной семьи. Взаимоотношения ее членов, противоречия между ними легли в основу второго конфликтного слоя сюжетов волшебных сказок. Новый конфликт напластовался на древний, мифологический. Героем сделался обездоленный и невинно гонимый член семьи: младший брат, младшая сестра, падчерица. Появилась новая группа его противников, также реальных: старшие братья, старшие сестры, мачеха. С помощью волшебных сил сказка стала наделять своего героя богатством и счастьем, а его гонителей наказывать — и это стало ее идейным пафосом.
Герой волшебной сказки — обычный человек, нравственно и экономически ущемленный в результате исторического переустройства бытового уклада. Собственно сказочный конфликт — семейный, именно в нем проявилась социальная природа жанра волшебной сказки. Два конфликта разной исторической глубины — мифологический и семейный — соединились в рамках одного жанра благодаря образу главного героя, который во всех своих модификациях сочетает мифологические и реальные (бытовые) признаки.
От мифологии сказка унаследовала два типа героя: "высокий" (богатырь) и "низкий" (дурачок); самой сказкой порожден третий тип, который можно определить как "идеальный" (Иван-царевич). Герой любого типа, как правило, является третьим, младшим братом и носит имя Иван. Уже само по себе это имя развило больше 150 производных форм, а в сказке оно еще и дополнялось прозвищами (царевич, дурачок, Медвежье ушко...). Происходя от библейского Иоанн, это имя несколько веков было самым распространенным на Руси: каждый четвертый мужчина звался Иваном. И на московском престоле почти сто лет находились Иваны (Иван Грозный в общей сложности 51 год, а дед его, тоже Иван, 43 года).Наиболее древний тип героя — богатырь, чудесно рожденный от тотема. Наделенный огромной физической силой, он выражает раннюю стадию идеализации человека. Вокруг необычайной силы богатыря как его главного качества и развивается сюжет, кульминацией которого становится подвиг героя в битве со Змеем (в сказках: "Бой на калиновом мосту", "Победитель Змея", "Змееборец Кожемяка", "Три подземных царства", "Ка-тигорошек" и др.).Образ дурачка характерен для сказок "Сивко-Бурко", "Конек-горбунок", "Незнайка", "По щучьему велению". Он сочетает в себе неприглядный внешний вид и подчеркнуто выделяемую красоту внутреннего мира. В этом типе героя особенно заметна важная идейная установка жанра: проверка нравственных качеств одариваемого человека. Герой волшебной сказки проходит не только через фантастические испытания, но и через испытание доброты, трудолюбия, отзывчивости, терпеливости, смелости, уважения к старшим. Это испытание он также выдерживает. Философский смысл жанра можно определить так: наделение обделенного, но достойного.
Особенно характерен для волшебной сказки Иван-царевич — образ, который выразил новый исторический этап идеализации человека. Сказочная царственность — это опоэтизированная мечта народа о предельно возможном личном благополучии и счастье. Но такое представление могло возникнуть только в социально развитом обществе, когда появилось историческое представление о царях. Образ Ивана-царевича характерен для сюжетов "Царевна-лягушка", "Медный лоб", "Молодильные яблоки", "Чудесные дети", "Волшебное зеркальце" ("Мертвая царевна") и многих других. В поздний период волшебно-сказочный царь иногда наделялся конкретными социальными и историческими признаками, что свидетельствовало либо о разрушении традиционной поэтики, либо об эволюции волшебной сказки в новеллистическую, например "Красавица-жена" ("Пойди туда — не знаю куда...").
Волшебная сказка знает все три типа главного героя в женском варианте (Царь-девица, царевна, падчерица). Но таких сюжетов немного, более всего распространены сказки о падчерице. Основная роль героини волшебной сказки — быть помощницей жениха или мужа. Такая сюжетная роль, идущая от древнего обычая активного поведения женщины в выборе жениха, повлияла на содержание образа сказочной царевны. Она — волшебница, родственно связанная с чудесными силами: солнечным миром (Золотоволосая Елена), морской стихией (Марья Мо-ревна, прекрасная королевна), тридесятым царством (царевна-лягушка).Ее родные братья — Ветер, Вихрь и Буря — являются, если дунуть в волшебный рожок. Но самое ценное в образе невесты то, что она непременно красавица и царевна. Сказка как будто не находит слов, чтобы передать ее красоту: "Зрел бы, смотрел, очей не сносил!" Женитьба на ней — предел желаний героя.
Связанная по происхождению с древними инициациями и с вечной мечтой человека о счастье, сказка сохранила в своей глубине жизненно важную идею продолжения человеческого рода. В мифологии магический призыв плодородия отождествлял человека, растительный и животный мир, соединял все живое по признаку жизни. В волшебной сказке весь ее чудесный мир (животные, растения, богатыри-великаны — Дубыня, Горыня, Усыня; чудесные искусники — Объедало, Опивало, Мороз-трескун; чудесные предметы) — весь мир объединен общим желанием помочь герою, увенчать путь его испытаний свадебным пиром.
Подчиняясь сложившимся формальным законам жанра, сказка создала новые чудесные образы как художественное воплощение мечты об облегчении труда, о материальном изобилии, о свободе и счастье. Еще не зная самолетов, поездов, машин, телевидения, люди по-своему рассказывали обо всем этом в сказках. Ковер-самолет, сапоги-скороходы, зеркальце — весь мир покажу и многое другое родилось как предвидение облика будущего мира.
Волшебная сказка — одна из самых крупных повествовательных форм классического фольклора. Все ее сюжеты сохраняют традиционное единообразие композиции: свое царство — дорога в иное царство — в ином царстве — дорога из иного царства — свое царство. Согласно этой повествовательной логике волшебная сказка объединяет в целое (в сюжет) цепочку мотивов.
В построении волшебно-сказочных сюжетов определенную роль играла традиционная стилистика: зачины, концовки, а также внутренние формулы композиционного характера. Они связывали смежные мотивы и были особенно важны в тех случаях, когда смысловое, логическое единство мотивов оказывалось ослабленным: Долго ли, коротко ли..., Скоро сказка сказывается, да тихо дело делается... Эту роль могло выполнять и простое повторение глагола, обозначающее перемещение героя в сказочном пространстве: Шел он, шел...; Они плавали, плавали в бочке...
Наличие формул — яркий признак стиля волшебной сказки. Многие формулы носят изобразительный характер, связаны с чудесными персонажами, являются их своеобразной маркировкой.
Например, за сказкой "Чудесные дети" закрепился образ кота-баюна, всегда создаваемый специальной формулой: У моря-лукомория стоит
дуб, а на том дубу золотые цепи, и по тем цепям ходит кот: вверх идет — сказки сказывает, вниз идет — песни поет. (Запись А. С. Пушкина).
Широко известны формулы, изображающие чудесного коня, Бабу Ягу, лежащую в избушке или летящую в ступе, многоголового Змея... Многие из них — остатки мифов и потому значительно древнее сказки. Некоторые сказочные формулы восходят к заговорам, в них сохраняются явные признаки магической речи (вызов чудесного коня, обращение к избушке Бабы Яги, требование чего-то по щучьему веленью).
Динамизм сказочного повествования сделал особенно важной стилистическую роль глаголов. Действия героев (функции), составляющие структурную основу мотивов, стилистически закрепились в виде опорных глаголов в их традиционном для того или иного мотива сочетании: прилетела — ударилась — сделалась; брызнул — срослись; ударил — вогнал, размахнулся — срубил.Волшебная сказка активно использовала общую для многих фольклорных жанров поэтическую стилистику: сравнения, метафоры, слова с уменьшительными суффиксами; пословицы, поговорки, прибаутки; разнообразные прозвища людей и животных. Традиционные эпитеты, наряду с особо выраженными в этом жанре эпитетами золотой и серебряный., возвышенно изображали мир, поэтизировали и одухотворяли его.
3.3. Бытовые сказкиВ бытовых сказках выражен иной взгляд на человека и окружающий его мир. В основе их вымысла лежат не чудеса, а действительность, народный повседневный быт.
События бытовых сказок всегда разворачиваются в одном пространстве — условно реальном, но сами эти события невероятны. Например: ночью царь идет вместе в вором обкрадывать банк (СУС 951 А); поп садится на тыкву, чтобы высидеть из нее жеребенка (СУС 1319); девушка узнает в женихе разбойника и уличает его (СУС 955). Благодаря невероятности событий бытовые сказки и являются сказками, а не просто житейскими историями. Их эстетика требует необычного, неожиданного, внезапного развития действия, что должно вызвать у слушателей удивление и как следствие этого — сопереживание или смех.
В бытовых сказках иногда фигурируют и чисто фантастические персонажи, такие, как черт, Горе, Доля. Значение этих образов состоит только в том, чтобы выявить реальный жизненный конфликт, лежащий в основе сказочного сюжета. Например, бедняк запирает свое Горе в сундук (сумку, бочку, горшок), потом закапывает — и богатеет. Его богатый брат на зависти выпускает Горе, но оно привязывается теперь к нему (СУС 735 А). В другой сказке черт никак не может поссорить мужа с женой — ему на помощь приходит обыкновенная баба-смутьянка (СУС 1353).
Сюжет развивается благодаря столкновению героя не с волшебными силами, а со сложными жизненными обстоятельствами. Герой выходит невредимым из самых безнадежных ситуаций, потому что ему помогает счастливое стечение событий. Но чаще он помогает себе сам — смекалкой, изворотливостью, даже плутовством. Бытовые сказки идеализируют активность, самостоятельность, ум, смелость человека в его жизненной борьбе.
Художественная изысканность повествовательной формы бытовым сказкам не свойственна: для них характерны краткость изложения, разговорная лексика, диалог. Бытовые сказки не стремятся к утроению мотивов и вообще не имеют таких развитых сюжетов, как волшебные. Сказки этого типа не знают красочных эпитетов и поэтических формул.
Из формул композиционных в них распространен простейший зачин жили-были как сигнал начала сказки. По происхождению он является архаичным (давно прошедшим) временем от глагола "жить", которое исчезло из живого языка, но "окаменело" в традиционном сказочном зачине. Некоторые сказочники завершали бытовые сказки рифмованными концовками. В этом случае концовки утрачивали ту художественность, которая была уместна для завершения сказок волшебных, однако в них сохранялась веселость. Например: Сказка не вся, а наставить нельзя, а если бы рюмочку винца — рассказала бы до конца.
Художественное обрамление бытовых сказок зачинами и концовками не является обязательным, многие из них начинаются прямо с завязки и завершаются с последним штрихом самого сюжета. Например, А. К. Барышникова начинает сказку так: Попадья не любила попа, а любила дьякона. А вот как заканчивает: Прибежала домой телешом (т. е. раздетой).
Количество русских бытовых сказок очень значительно: более половины национального сказочного репертуара. Этот огромныйматериал образует внутри сказочного вида самостоятельный подвид, в котором выделяются два жанра: сказки анекдотические и новеллистические. По приблизительному подсчету, в русском фольклоре сюжетов анекдотических сказок — 646, новеллистических — 137. Среди многочисленных анекдотических сказок имеется много сюжетов, не известных другим народам. В них выражено то "веселое лукавство ума", которое А. С. Пушкин считал "отличительной чертой наших нравов".
3. НАРОДНЫЙ КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР, ЕГО ВИДЫ
У русских были известны три вида кукольного театра: театр марионеток (в нем куклы управлялись с помощью ниток), театр Петрушки с перчаточными куклами (куклы надевались на пальцы кукольника) и вертеп (в нем куклы неподвижно закреплялись на стержнях и передвигались по прорезям в ящиках). Театр марионеток не получил широкого распространения. Популярным был театр Петрушки. Вертеп был распространен в основном в Сибири и на юге России.
3.1. Театр ПетрушкиТеатр Петрушки — русская народная кукольная комедия. Главным его персонажем был Петрушка, именем которого и назван театр. Этот герой именовался также Петр Иванович Уксусов, Петр Петрович Самоваров, на юге — Ваня, Ванька, Ванька Ретатуй, Рататуй, Рутютю (традиция северных районов Украины). Театр Петрушки возник под влиянием итальянского кукольного театра Пульчинелл о, с которым итальянцы часто выступали в Санкт-Петербурге и других городах.
Ранняя зарисовка театра Петрушки относится к 30-м гг. XVII в. Эту иллюстрацию поместил немецкий путешественник Адам Олеарий в описание своего путешествия в Московию. По поводу рисунка Д. А. Ровинский писал: "...Мужик, подвязав к поясу женскую юбку с обручем в подоле, поднял ее кверху, — юбка эта закрывает его выше головы, он может в ней свободно, двигаться руками, выставлять кукол на верх и представлять целые комедии. <...> В картинке, на переносной юбочной сцене, нетрудно различить дошедшую до нашего времени классическую комедию о том, как цыган продавал Петрушке лошадь". Ровинский привел замечание Олеария о том, что кукольный комедиант всегда находился при медвежьем вожаке; он же исправлял "должности" козы и паяца. Сценки, по словам Олеария, были всегда самого скоромного содержания1
Позже поднятая кверху женская юбка с обручем в подоле была заменена ширмой — во всяком случае, в описаниях театра Петрушки XIX в. юбка уже не упоминается.
В XIX в. театр Петрушки был самым популярным и распространенным видом кукольного театра в России. Он состоял из легкой складной ширмы, ящика с несколькими куклами (по ко-личеству персонажей — обычно от 7 до 20), из шарманки и мелкой бутафории (палки или дубинки-трещотки, скалочки и проч.). Декораций театр Петрушки не знал.
Кукольник в сопровождении музыканта, обычно шарманщика, ходил от двора ко двору и давал традиционные представления о Петрушке. Его всегда можно было видеть и во время народных гуляний, на ярмарках.
Об устройстве театра Петрушки Д. А. Ровинский писал: "У куклы корпуса нет, а только подделана простая юбчонка, к которой сверху подшита пустая картонная голова, а с боков — руки, тоже пустые. Кукольник втыкает в голову куклы указательный палец, а в руки — первый и третий пальцы; обыкновенно напяливает он по кукле на каждую руку и действует таким образом двумя куклами разом".
Характерные черты внешнего вида Петрушки — большой нос "крючком", смеющийся рот, выступающий подбородок, горб или два горба (на спине и на груди). Одежда состояла из красной рубахи, колпака с кисточкой, на ногах щегольские сапожки; или из шутовского двухцветного клоунского наряда, воротника и колпака с бубенчиками. Кукольник говорил за Петрушку с помощью пищика — приспособления, благодаря которому голос становился резким, визгливым, дребезжащим. (Пищик изготавливался из двух костяных или серебряных выгнутых пластиночек, внутри которых укреплялась узкая полоска полотняной ленточки). За остальных действующих лиц комедии кукольник говорил своим естественным голосом, отодвигая пищик за щеку.
Представление театра Петрушки состояло из набора сценок, имевших сатирическую направленность. О Петрушке М. Горький говорил как о непобедимом герое кукольной комедии, который побеждает всех и вся: полицию, попов, даже черта и смерть, сам же остается бессмертен.
Образ Петрушки — олицетворение праздничной свободы, раскрепощенности, радостного ощущения жизни. Действия и слова Петрушки противопоставлялись принятым нормам поведения и морали. Импровизации петрушечника были злободневны: в них содержались острые выпады против местных купцов, помещиков, начальства. Представление сопровождалось музыкальными вставками, иногда пародийными: например, изображение
похорон под "Камаринскую" (см. в Хрестоматии "Петрушка, он же Ванька Рататуй").
3.2. ВертепКукольный театр вертеп получил название от своего назначения: представлять драму, в которой воспроизводился евангельский сюжет о рождении Иисуса Христа в пещере, где нашли пристанище Мария и Иосиф (старосл. и древнерус. "вертепъ" — пещера). Первоначально представления вертепа были только во время Святок, что подчеркивалось и в его определениях. В. И. Даль, например, писал: "Вертеп юж. зрелище в лицах, устроенное в малом виде, в ящике, с которым ходят о Святках, представляя события и обстоятельства рождения И. Христа". В Россию вертеп проник с Украины и Беларуси в конце XVII — начале XVIII в.
Вертеп представлял собой переносной прямоугольный ящик из тонких досок или картона. Внешне он напоминал домик, который мог состоять из одного или двух этажей. Чаще всего встречались двухэтажные вертепы. В верхней части игрались драмы религиозного содержания, в нижней — обычные интермедии, комические бытовые сценки. Это определяло и оформление частей вертепа.
Верхняя часть (небо) обычно оклеивалась изнутри голуббй бумагой, на задней ее стене были нарисованы сцены Рождества; или же сбоку устраивались макет пещеры или хлева с яслями и неподвижные фигуры Марии и Иосифа, младенца Христа и домашних животных. Нижняя , часть (земля или дворец) оклеивалась яркой цветной бумагой, фольгой и т.п., посредине на небольшом возвышении устраивался трон, на котором находилась кукла, изображающая царя Ирода.
В дне ящика и в полочке, разделявшей ящик на две части, были прорези, по которым кукловод передвигал стержни с прикрепленными к ним неподвижно куклами — персонажами драм. Передвигать стержни с куклами можно было вдоль ящика, куклы могли поворачиваться во все стороны. Справа и слева каждой части были прорезаны двери: из одной куклы появлялись, в другой исчезали.
Кукол вырезали из дерева (изредка лепили из глины), красили и наряжали в матерчатую или бумажную одежду и закрепляли на металлических или деревянных стержнях.
Текст драмы произносил один кукловод, изменяя тембр голоса и интонации речи, чем создавал иллюзию представления несколькими актерами.
Представление в вертепе состояло из мистериальной драмы "Царь Ирод" и из бытовых сцен.
Исследователь народного театра Н. Н. Виноградов так описал вертепное представление: "Действие открывается благовестием о рождении Христа. Новорожденному идут поклониться и принести дары пастыри и три царя. Затем в нижнем ярусе происходит торжественный выход царя Ирода, который призывает воинов и велит им избить младенцев "сущих первенцев". Воины уходят и возвращаются обратно, ведя с собою к Ироду Рахиль, которая не дает на смерть своего ребенка. Она со слезами, на коленях, умоляет Ирода пощадить ее младенца, но царь неумолим и приказывает поднять малютку на копье. Рахиль с рыданиями мечется по сцене, проклиная Ирода. Воин ее выгоняет вон. Оставшись один, Ирод начинает помышлять о смерти и, желая избежать ее, окружает себя караулом. Раздается песнь, возвещающая приближение страшной гостьи, слышится страшный треск — и на сцене вырастает зловещий скелет с косою на плече — Смерть. Стража в ужасе бежит, а трепещущий Ирод начинает умолять о пощаде. Смерть вызывает себе на помощь черта, являющегося с криком "гу-гу-гу!" Узнав, в чем дело, он велит сестре поднять косу и убить Ирода, которого затем и тащит в ад со словами:
"О, проклятый Ироде, за твоя превеликия злости
Поберу тя в преисподнюю бездну и с кости".
Этим заканчивается первая, серьезная часть вертепной драмы.
Вторая часть состоит из неодинакового в различных местах количества сцен и диалогов, представляющих самостоятельную обработку сюжетов из народной жизни. Сцены эти часто совершенно не связаны одна с другою и могут следовать в произвольном порядке <...> Все действие в этих сценах заключается почти исключительно в том, что типы различных национальностей, полов и профессий дерутся или пляшут".
Постепенно первая часть представления сокращалась, а вторая, наоборот, расширялась. Героями сценок с бытовым содержанием были мужик, барин, франт, новомодные барыни, солдат, поп, цыган и проч.
Вертепная драма игралась не только куклами, но и живыми любителями — тогда она носила название "живой вертеп". Вертеп взаимодействовал с народным театром живых актеров. В результате "обмирщения" вертепа кукольники заимствовали из театра живых актеров персонажей, сценки, небольшие пьесы. Театр живых актеров, в свою очередь, заимствовал некоторые пьесы из вертепа (например, драму "Царь Ирод").
4. НАРОДНЫЕ ДРАМЫПервые народные драмы создавались в XVI—XVII вв. Их формирование шло от простых форм к более сложным.
Малая народная драма не угасла со временем. Генетически она могла восходить к архаичным игрищам ("Гробокопатель", "Маврух"), к бытовым анекдотическим сказкам ("Барин и Афонь-ка", "Мнимый барин"), к анекдотам ("Доктор и больной"), к песням ("Ермак", "Атаман-буря", "Степан Разин"), к духовным стихам ("Аника-воин"), к вертепным представлениям ("Царь Ирод") и т. д,Постепенно под влиянием любительских, придворных и профессиональных театров, литературы, лубочных изданий народные драмы обогатились новыми темами, персонажами, в них совершенствовалась характеристика образов.
По содержанию народные драмы можно разделить на две группы: бытовые сатирические и героико-романтические.
4.1. Народные бытовые сатирические драмыНародные бытовые сатирические драмы ("Барин", "Мнимый барин", "Маврух", "Пахомушка" и др.) примыкают к святочным и масленичным играм. В их основе — драматические сценки, которые разыгрывались и ряжеными.
Иногда одно представление содержало две-три сценки. Так, в "Барине", кроме суда Барина, разыгрывались сценки покупки коня и убоя быка на мясо. При этом Барин и суд вершит, и покупает коня, и убивает быка. Сатирически изображались местная жизнь и нравы,, сам Барин.
Вот как игралась сценка суда. Барин выслушивает просьбы и вместе с Откупщиком вершит суд.
Проситель (называется вымышленным именем — например, какого-нибудь парня в селе) жалуется на Парасковью: она, дескать, летом любит его, а зимой другого парня — Василия. Барин подзывает Парасковью и спрашивает, почему она сразу двух любит. "Парасковья также
настоящее имя какой-нибудь девицы на селе. Вместо нее на зов Барина подходит кто-нибудь из фофанцев <ряженых>и начинает спорить и ругаться с просителем. Говорят кто что вздумает; кто сильнее и остроумнее выругается, тот и больший успех имеет у публики. Барин и Откупщик советуются вслух, кто из судящихся виновен и кого наказать: парня или девку; признают виновной, напр., девицу. Барин говорит: "Давай-ко, Парасковья, приваливайся-ко спиной-то!" Парасковья подчиняется решению суда и подставляет спину. Откупщик наказывает ее плетью. За первым просителем является другой и выкладывает еще какую-нибудь просьбу про соседа, про жену и пр. В основание просьб кладется обыкновенно какой-нибудь действительно существующий в селе факт, который, конечно, преувеличивается, доводится до смешного, до абсурда и, таким образом, суд является сатирой на местную жизнь и нравы, иногда очень злой, порой жестокой. Когда просителей больше нет и все просьбы рассмотрены, приведены решения суда и исполнены приговоры, начинается продажа коня".
Следует отметить, что на Святки ряженые отдельно разыгрывали сценки с конем и быком.
В драме "Мнимый барин" (другие названия: "Барин и староста", "Афонька малый и барин голый") в сатирическом плане изображен помещик, который разорился, но об этом не знает и сохраняет старые привычки. Из разговора Барина с Трактирщиком, Слугой, Старостой, которые откровенно издеваются над ним, зрители узнают, что "король-то голый", а крестьяне живут в большой бедности. В деревне на семь дворов один топор; крестьяне строят большие дома собачки бежат, в окошечко глядят; на пашню выезжают всей деревней на одной сохе и то на козе; у крестьян урожай велик бывает: колос от колоса — не слышно человеческого голосу; сноп от снопа — столбовая верста, а копна от копны — день езды; тихо едешь — два проедешь. Копны — курица перешагнет, коровы дают мало молока, курицы плохо несутся и т. д. Дальше оказывается, что барский жеребец помер, а мать Барина поколела, трехэтажный дом сгорел и т. д., т. е. Барин совсем разорился. Выслушав Старосту, Барин спросил: "Где ты по сие время шлялся?" Староста: "Я на вашей красной шлюпочке катался". Барин: "Видите ли: у барина петля на шее, а он на красной шлюпочке катался!" На это Староста ответил: "Если бы была у вас, барин, петля на шее, я взял бы тримбамбули-бом да и задавил бы". В заключительной фразе — прямая угроза помещику.
Картины бедности крестьян, разорения Барина, отношения к нему Трактирщика, Слуги, Старосты были созданы на основе богатого юмористического и сатирического фольклора (бытовых сказок, анекдотов, пословиц и поговорок). Богат и выразителен язык драмы.
Драма "Маврух" возникла на основе святочной игры "в покойника". Во время игры рядили "покойника" и ряженый "поп" отпевал его. Покойник оживал. На связь со святочной игрой указывает и то, как был наряжен "покойник", а также реквизит "попа".
"Маврух в белой рубахе и подштанниках, на голове белый же куколь, как у савана, лицо закрыто, на ногах бахилы. Маврух лежит на скамье, которую носят четыре офицера. <...> Поп, в ризе из портяного полога, на голове шляпа, в руках деревянный крест из палок, книга "для привилегия" и кадило — горшочек на веревке, а в нем куриный помет".
"Поп" отпевал не просто "покойника", а героя известной песни "Мальбрук в поход собрался" — Мальбрука (Мавруха). В драме осмеивались служители культа и сам обряд отпевания, что и привело к ее запрету.
Крестьянин Я. С. Бородин рассказывал Н. Е. Ончукову, что в их селе Нижмозеро (Онежский у. Архангельской губ.) "Мавруха" бросили играть с тех пор, как местный священник запретил играть, сказав, что играющих в "Маврухе", в случае их смерти, он отпевать не будет, так как они уже "отпеты" в игре. Запрет привел к тому, что "Мавруха" перестали играть и забыли. Пьеса известна лишь по публикации Н. Е. Ончукова.
Рассмотренные бытовые сатирические драмы представляют лишь часть репертуара фольклорного театра, однако по ним можно судить, что именно подвергалось осмеянию.
В народных бытовых сатирических драмах сложилась своя система образов, выработались относительно устойчивые тексты и приемы изображения.
4.2. Народные героико-романтические драмыНародные героико-романтические драмы, в отличие от бытовых сатирических, возникали и формировались не только на фольклорной основе. В них активно использовались песни лите-
ратурного происхождения, а также лубок и народная книга (лубочные романы и картинки о разбойниках, рыцарские романы). Некоторые героико-романтические драмы известны в единственном варианте (например, патриотическая пьеса о войне 1812г. "Как француз Москву брал"). Самыми популярными были "Лодка" и "Царь Максимилиан".
4.2.1. "Лодка"Драма "Лодка" получила широкое распространение. В. Ю. Крупянская, исследовавшая эту драму, писала, что старейшими очагами ее бытования были Петербург с его округой, а также центральные районы России (исконные центры текстильной промышленности: Московская, Ярославская, Тверская, Владимирская губ.), откуда пьеса перекочевала на Север, Урал, в Астраханскую губ., в донские станицы. "Лодка" бытовала в крестьянской и казачьей среде, у солдат, рабочих, ремесленников.Известно несколько десятков вариантов "Лодки". В народном обиходе эта пьеса носила разные названия: "Шлюпка", "Шайка разбойников", "Черный ворон", "Степан Разин", "Ермак" и др.
Иногда народ видел в разбойниках борцов против крепостного гнета. Одна из редакций драмы имела антибарскую направленность (см., например, в публикуемом в Хрестоматии варианте обращение атамана к шайке: "Эй, молодцы, жги, пали богатого помещика!"). Но далеко не все варианты оканчивались подобным образом. Н. И. Савушкина, изучившая драму, писала, что призыв жечь-палить богатого помещика встречается лишь в нескольких вариантах, причем преимущественно в донских поздней записи. Большинство же вариантов оканчивалось угощением разбойников, пением, пляской. Подобная игровая концовка более органична для драмы.
Происхождение "разбойничьих драм" имело свою историю. Крупянская писала, что наличие во всех известных текстах пьесы "Лодка" песни "Вниз по матушке по Волге...", соединенной с определенным драматическим представлением, заставляет рассматривать тексты "разбойничьих драм", дошедшие в записях XIX—XX вв., как близкие друг другу варианты, генетически восходящие к инсценировке песни "Вниз по матушке по Волге... ".
Возникновение этой песни исследователи относят ко второй половине XVIII в. Ее творческое переосмысление произошло под влиянием сюжетов и образов традиционных разбойничьих песен, в частности песенного творчества о Степане Разине. Как тип представления "Лодка" в ее первичной основе является песенной инсценировкой, где мимическое воспроизведение общего содержания (подражание гребле) и драматургия сюжета (персонификация героев, элементы диалога) близки традиционным народным представлениям типа игрищ.
В процессе исполнения в "Лодку" вносились разные песни о разбойниках, литературные лирические произведения, сатирические сценки: "Мнимый барин", "Барин и Афонька", "Доктор" — в "Шайку разбойников"; "Барин и Афонька", "Барин и староста", "Доктор" — в "Ермака" и т. д.Органической частью драмы стал отрывок из поэмы А. С. Пушкина "Братья-разбойники".
Незнакомец, назвавший себя фельдфебелем Иваном Пятаковым, рассказывает, почему и как они с братом стали разбойниками, как их поймали, отвели в острог и т. д. При этом он говорит словами поэмы Пушкина — не дословно, с изменениями {"Нас было двое — брат и я... ).
Можно предположить, что драма испытывала также влияние исторических преданий разинского цикла.
В одном из вариантов "Шлюпки" Атаман рассказывает о смерти брата и своем освобождении из тюрьмы:
— Но меня, доброго молодца,
Не могли удержать за каменными стенами.
За железными замками.
Я на стене лодку написал и оттуда убежал.
В этом варианте и Егерь, рассказывая, как они с братом спаслись из тюрьмы, говорит:
— В тюрьме, на стене лодку написали
И оттуда убежали.
В народных преданиях подобным образом убегал из тюрьмы Степан Разин.
С разинским циклом фольклорных произведений эту драму сближает и то, что одним из ее персонажей является сам Стенька Разин — правда, здесь он не атаман.
В развитии драмы большую роль сыграли литературные источники, главным образом массовая литература о разбойниках. Это сказалось в сюжете (осложнении его романтической ситуацией — любовными сценами), в разработке характеров действующих лиц (введение типовых персонажей: Рыцарь, Лариза и проч.), в общем стиле драмы.4.2.2. "Царь Максимилиан"Драма "Царь Максимилиан" (иногда Максимъян, Максемьян) получила широкое распространение на всей территории России (Петербургская, Московская, Тверская, Ярославская, Костромская губ., Русский Север, Дон, Терек, Урал, Сибирь), Беларуси (Минская, Могилевская, Витебская губ.), Украины (Киевская, Черниговская, Подольская, Харьковская, Херсонская губ.), Молдавии. Ее играли в солдатской, матросской, городской, рабочей, крестьянской среде.
О возникновении этой драмы высказано несколько мнений. Вероятно, правы исследователи, считавшие, что поводом к ее созданию послужила политическая обстановка начала XVIII в.: конфликт между Петром I и его сыном Алексеем и казнь последнего. В памяти людей было и убийство сына Иваном Грозным. Сыноубийство не могло не отразиться на отношении народа к государям. Это способствовало распространению драмы. Следует учесть и то, что в народе был известен духовный стих "Кирик и Улита", в котором, как и в драме, жестокий царь Максимилиан требует, чтобы младенец Кирик отрекся от веры в христианского Бога. Кирик, как и герой драмы Адольф, остается верен Богу.
Предпринимались настойчивые поиски непосредственного источника драмы, но он не был найден. Вероятно, единственного источника и не существовало. Вместе с тем бесспорна связь пьесы с репертуаром русского городского театра XVII-XVIII вв., а также несомненно влияние на ее текст переводных повестей (рыцарских романов) и их инсценировок той же эпохи, что доказано рядом исследователей. Однако какими бы разнообразными ни были литературные источники "Царя Максимилиана", существенно другое — связь пьесы с русской действительностью.
В основе драмы — конфликт тирана царя Максимилиана с его сыном Адольфом. Отец-язычник требует, чтобы сын бросил христианскую веру, но тот решительно отказывается:
— Я ваши кумирческие боги
Подвергаю себе под ноги,
В грязь топчу, веровать не хочу.
Верую в Господа нашего Исуса Христа,
И целую Его в уста,
И содержу Его закон.
Царь Максимъян повелевает затюремному сторожу.
— Поди и отведи моего сына Адольфу в темницу
мори его голодной смертью.
Дай ему фунт хлеба и фунт воды.
Адольф в темнице. Царь Максимилиан три раза обращается к Адольфу со своим требованием, но тот все время отказывается. Тогда царь вызывает палача Брамбеуса и приказывает казнить Адольфа.
В драме изображена жестокость царя Максимилиана не только с сыном. В одном из вариантов он, подобно царю Ироду, приказывает воину (здесь: Анике-воину) убить младенцев:— Воин, мой воин.
Сходи все страны Вифлеемские,
Сбей, сруби четырнадцать тысяч младенцев.
Аще кого не убьешь.
Ко мне живого приведешь.
Является Баба (Рахиль) и спрашивает царя:
— За что моему дитяти
Невинно пропадати?
Царь неумолим:
— Как низавинно,
Когда я послал воина,
Воина вооруженного?
Воин, мой воин,
Убей сего младенца
И прогони эту бабу!
Воин убивает ребенка. Рахиль плачет..
Царю Максимилиану противопоставлен его сын Адольф. Он смело говорит отцу, что вниз по матушке по Волге катался И с вольной шайкой, с разбойниками, знался, что был их атаманом; приказывает выпустить из тюрьмы арестанта (рестанта), который был посажен по приказу отца. В драме Адольф твердо отстаивал свои убеждения, претерпевал мучения, шел на смерть, но не изменял своим идеалам, чем вызывал симпатию и сочувствие. Палач, выполнив приказ царя и убив Адольфа, закалывал и себя со словами:
- За что любил,
За тои голову срубил.
Царя долг исправляю
И сам вслед помираю.
Повеление царя убить сына, изображение казни Адольфа, самоубийство палача — трагические картины. Но представление должно было веселить зрителей, нужна была разрядка. Установилась традиция вводить в действие фарсовые, сатирические и юмористические эпизоды. Таковыми являются разговоры Гробокопателей, Портного, Доктора, даже отпевание Патриархом тела Адольфа. Острая сатира на священнослужителей возникала при изображении венчания царя Максимилиана с Богиней (священник и дьякон в кабаке пропили венчанную книгу, а на заупокойную опохмелялись).
Исследователь народных драм Н. Н. Виноградов писал о "Царе Максимилиане": "Появившись в половине XVIII столетия и переходя из уст в уста, от поколения к поколению, эта пьеса неизбежно подвергалась самым разнообразным изменениям, сокращалась и удлинялась по произволу. Понравившись народу, она мало-помалу втянула в себя целый ряд отдельных сцен и мелких произведений того же рода. Вследствие этого во многих вариантах получается длинный ряд отдельных сцен, целая коллекция разнохарактерных лиц, пестрый калейдоскоп самых разнообразных положений; теряется общий смысл пьесы, отсутствует единство сюжета, остается лишь единство названия. Вот, например, какая серия сюжетов практикуется в большинстве не очень распространенных (по объему) вариантов: 1) Максемьян и Адольф (основной); 2) Богиня и Марс;
3) Мамай; 4) Аника и Смерть; 5) Лодка. Часто они совсем не связаны, иногда связь чисто механическая. К этим сюжетам еще нужно прибавить целый ряд вставок в виде отдельных комических сценок или устойчивых, постоянных (доктор, портной, цыган, гробокопатель...), или же случайных, спорадических (n-ное количество); иногда пьеса начинается верте пом.
Постепенно тема борьбы за религиозные убеждения становилась менее актуальной — это сделало возможным сатирическое изображение служителей культа, а также церковных обрядов отпевания и бракосочетания. В 1959 т. в Архангельской обл. был записан вариант драмы, в котором о религиозных убеждениях отца и сына даже не упоминалось. Вместе с тем проблема тираноборства, борьбы с насилием продолжала волновать зрителей. В драме "Царь Максимилиан" была произведена замена: царь потребовал от своего сына не измены религиозным убеждениям, а женитьбы на невесте из тридевятого царства, которую ему подыскал. Адольф столь же решительно отказывался от женитьбы, как отказывался переменить веру. И был казнен.
Иногда драма заканчивалась смертью самого царя Максимилиана, что могло восприниматься как наказание за жестокость и сыноубийство.
Диалог Смерти и царя Максимилиана почти дословно совпадал с духовным стихом — диалогом Аники-воина со Смертью.
Смерть (подойдя к трону, обращается к царю Максимилиану):
— Следуй за мной!
Царь Максимилиан:
— Маши моя, любезная Смерть,
Дай мне сроку житья хоть на три года,
Чтобы мне нажиться И своим царством распорядиться. С м е р т ь:
— Нет тебе житья и на один год.
Дальше царь Максимилиан просил дать ему житья хоть на три месяца, хоть на три дня. Но Смерть неумолима:
— Не будет тебе сроку и на три часа,
А вот тебе моя вострая коса.
(Ударяет его косой по шее. Царь падает).Драма "Царь Максимилиан" большая по объему. Часто ее переписывали в тетради и перед представлением репетировали. Однако и в ней выработались стереотипные ситуации, а также формулы, которые способствовали запоминанию и воспроизведению драмы. Таковыми, например, являются сцены поединков, формулы-ответы Адольфа отцу ("Я ваши кумирские боги Терзаю под ноги..." и т. д.). Приобрели устойчивую форму вызов царем Максимилианом Скорохода (или иного действующего лица) и доклад вызываемого о прибытии.
Царь Максимильян:
— Скороход-Фельдмаршал,
Явись перед троном
Ггрозного царя Максимильяна!
Скороход:
— Справа налево вернусь,
Перед троном грозного царя Максимильяна явлюсь:
О, великий повелитель.
Грозный царь Максимильян,
Почто ты Скорохода-Фельдмаршала призываешь?
Или дела, указы повелеваешь?
Или мой меч притупился?
Или я, Скороход-Фельдмаршал, в чем пред вами
провинился?
В цитируемом варианте драмы эта формула доклада повторяется 26 раз (Скороход ее произносит 18 раз, Маркушка 3 раза, Адольф и Аника-воин по 2 раза, Палач 1 раз).
К сказанному следует добавить, что в "Царе Максимилиане" встречаются те же ситуации и общие места, что и в драме "Лодка". Например: Адольф — с шапкой разбойников знался; о погребении убитого говорят: "Убрать это тело, чтобы сверх земли не тлело... " — и т. д.
Таким образом, драма "Царь Максимилиан" возникла и развивалась под влиянием других народных пьес, рыцарских романов, лубочных изданий, народного песенного фольклора, духовных стихов.
4.3. Особенности постановки народных драм
Народные драмы исполняли преимущественно в Святки, а в некоторых районах и на масленицу. Разыгрывались они в солдатских и фабричных казармах, в рабочих читальнях, в трактирах, на рыбацких тонях, в остроге, в учебных заведениях, в деревенских избах. Собиратель фольклора Н. Е. Ончуков писал в начале XX в., что в деревнях доморощенные "артисты" ходили по домам местных чиновников, к попу, к богатым крестьянам и играли комедии.
Группа артистов из народа (ее иногда называли "шайкой"), подготовив постановку, отправлялась играть. Все участвовавшие в представлении входили в определенную заранее избу с пением какой-либо песни, затем спрашивали разрешения играть: "Не угодно ли вам, хозяин, представленье посмотреть?" Хозяин обыкновенно отвечал: "Милости просим!"; "Добро пожаловать!" Все участники представления выходили на середину избы и образовывали круг, в середине которого становились друг против друга Атаман и Эсаул (см. в Хрестоматии драму "Лодка").
В других случаях изба, в которой будут играть, заранее не определялась. "Артисты" подходили к дому, где происходила, например, вечеринка, отворяли дверь, входили в избу и освобождали место для игры. Так, например, подготавливалось место для представления сатирической пьесы "Барин". После представления играющие уходили на другую вечеринку. За вечер они обходили три или четыре избы. Подобное "усердие" объясняется тем, что за игру ожидалось вознаграждение.
Иногда представление так же, как после исполнения колядок, оканчивалось просьбой о вознаграждении. В "Царе Максимилиане":
Скороход (обходит зрителей с шапкой, приговаривая):
— Представление кончено, господа,
Пожалуйте за погляденье денежки сюда!
В другом варианте той же драмы Скороход-маршал выходил на середину и обращался к зрителям. Скороход:
— Вот, почтеннейшая фу блика <публика>,
Занавеска закрывается,
И приставленье все кончается,
А актерам с вас на чай полагается.
При постановке драм не было занавеса, декораций и кулис, поэтому персонажи нарочито называли место действия, описывали его. Роль и функцию декораций частично восполняли реквизит и бутафория, а также движения "артистов". В "Лодке", например, участники представления овалом садились на пол, изображая лодку; они раскачивались взад и вперед и хлопали руками, чем создавали иллюзию гребли и плеска воды, и т. д.
Реквизит обычно был скуп, однако играющие старались его так подобрать, чтобы он характеризовал положение, род занятий персонажей. Например, при постановке "Царя Максимилиана" посреди комнаты для царя ставили разукрашенное кресло-трон. Для него же изготавливали оклеенные золотой и серебряной бумагой корону, скипетр и державу. Для Адольфа готовили кандалы. Для Кузнеца припасали молот. Соответственно роли подбиралось и оружие: для Исполинского рыцаря — пика и шашка; для Аники-воина — пика, сабля и медный щит; для рыцаря Брамбеуса — сабля и копье и т. д.
Большое значение придавалось одежде действующих лиц, так как по ней зрители могли определять, кто есть кто. Так, в описании одного из вариантов "Царя Максимилиана" говорилось, что главный герой — в форме "древних царей", в военной шапке, в камзоле, генеральских штанах и высоких сапогах со шпорами. Скороход-маршал — в военном сюртуке с погонами, в высокой шапке с пером. Кузнец же — в рубахе и лаптях, без шапки, на нем фартук. Старик-гробокопатель — в кафтане и лаптях, в мужицкой шапке. Старуха — в пестрядинном сарафане и во всем старушечьем крестьянском уборе, на голове кичка.
В "Лодке" Атаман — в красной рубахе, черной поддевке и черной шляпе, поддевка и шляпа богато украшены золотой бумагой; Разбойники — в красных рубахах, в меховых шапках со значками из разноцветной бумаги; Богатый помещик — в туфлях, пиджаке или халате, на голове котелок.
В сатирической драме "Мнимый барин" главный герой — в военной форме с погонами, в белой соломенной шляпе, с тростью и зонтиком; Трактирщик — в рубашке навыпуск, в жилетке, на груди зеленый фартук, на голове картуз; Лакей — во фраке или сюртуке, в фуражке, перчатках; Староста — старик в сермяге, черной шляпе котлом, лаптях, за плечами у него сумка.Важное значение имело и самопредставление героя. Выработалась даже своеобразная формула представления: герой выходит, здоровается со зрителями и сообщает, кто он такой, а иногда и зачем прибыл.
Так, Скороход говорит:
— Здравствуйте, почтеннейши господа!
Вот и я прибыл к вам сюда.
За кого вы меня признаете?
За русского или за прусского?
Я не есть русский и не есть прусский,
Я есть природный скороход-фельдмаршал
Грозного царя Максемъяна.
Царь Максемьян не только представляется, но и говорит о цели своего прибытия:
— Здравствуйте, все почтеннейшие господа,
вот я и прибыл сюда.
За кого вы меня почитаете:
за царя ли прусского или за короля французского?
Не есь я царь прусской, не есь я король французской,
Есь я сам грозный Максемьян, царь римский.
Наместник египетский и индийский.
Владетель персидский.
Пришел я сюда не пир пировать.
Не мир мировать,
Пришел сюда побиться, порубиться.
На острых мечах в чистом поле тешиться;
Судить и казнить непокорного
И непослушного сына Адольфу.

Доктор, представляясь, подробно говорит, как он "лечит" людей:
— Здравствуйте, почтеннейшие господа,
Вот и я к вам прибыл сюда.
За кого вы меня признаете?
За русского или за прусского?
Я не есть русский, я не есть прусский,
Я есть главный доктор Фома,
У меня есть лекарство, пластырь и сулема;
Я искус(т)но лечу,
Из мертвых кровь мечу.
Ко мне приводят здоровых,
А от меня уводят слабых;
Ко мне приводят на ногах,
А от меня увозят на дровнях.
Я зубы дергаю, глаза ковыряю.
На тот свет отправляю.
Нет ли здесь кого полечить, поправить;
Живого к смерти представить.
Поскольку в народном театре не было кулис и участники представления все время находились перед зрителями, а иногда и среди зрителей, они стояли кругом, полукругом или углом. В связи с этим выработался определенный тип игры, жеста, манеры декламации. Например, Скороход при обращении к царю сильно топал ногой и вынимал саблю. Н. Н. Белецкая писала: "Выйдя в круг и повернувшись лицом к публике (независимо от того, к кому он обращается в данный момент), герой- топает ногой, одновременно выкидывает вверх правую руку с шашкой и начинает монолог...". Однообразно изображались поединки, обращения к атаману или царю и т. д. Все действующие лица говорили громко, даже кричали, четко выговаривая слова.
Особенностью фольклорного театра является несоблюдение единства места и времени действия, что вызвано условиями игры (отсутствием кулис, занавеса). Так, например, в "Царе Максимилиане" почти все действие происходило перед троном царя: диалог царя с его сыном Адольфом, казнь последнего, рыцарские поединки, разговоры с Гробокопателем и проч.
***
В романе "Записки из Мертвого дома" Ф. М. Достоевский подробно рассказал о том, как заключенные готовились к представлению двух пьес: распределяли роли, подбирали реквизит, одежду, репетировали — и как потом играли. Пьесы назывались
"Филатка и Мирошка соперники" и "Кедрил-обжора" (глава "Представление").
Интересны рассуждения писателя о народном театре вообще, о его специфике.
Достоевский писал: "У нас в отдаленных городах и губерниях действительно есть такие театральные пьесы, которые, казалось бы, никому не известны, может быть, нигде никогда не напечатаны, но которые сами собой откуда-то явились и составляют необходимую принадлежность всякого народного театра в известной полосе России. Кстати: я сказал "народного театра". Очень бы и очень хорошо было, если б кто из наших изыскателей занялся новыми и более тщательными, чем доселе, исследованиями о народном театре, который есть, существует и даже, может быть, не совсем ничтожный. Я верить не хочу, чтобы все, что я потом видел у нас, в нашем острожном театре, было выдумано нашими же арестантами. Тут необходима преемственность предания, раз установленные приемы и понятия, переходящие из рода в род и по старой памяти. Искать их надо у солдат, у фабричных, в фабричных городах и даже по некоторым незнакомым бедным городкам у мещан. Сохранились тоже они по деревням и по губернским городам между дворнями больших помещичьих домов. Я даже думаю, что многие старинные пьесы расплодились в списках по России не иначе, как через помещицкую дворню. У прежних старинных помещиков и московских бар бывали собственные театры, составленные из крепостных артистов. И вот в этих-то театрах и получилось начало нашего народного драматического искусства, которого признаки несомненны".
В XIX в. фольклорный театр и народные драмы почти не привлекали внимания собирателей, поэтому наблюдения Достоевского, сделанные им на каторге, представляют особый интерес.

Приложенные файлы

  • docx 23612889
    Размер файла: 256 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий